Князья Хаоса. Кровавый восход норвежского блэка - Седерлинд Дидрик - Страница 94

94

"Неистовая скачка, как правило, заканчивавшаяся погромами и разрушениями, была естественной вещью для этих людей. Но в то же время, в ней всегда соблюдались определённый порядок, определённый закон, и конечно же, традиция; и объяснять с психологической точки зрения это явление одним лишь буйством молодых людей, неверно"

Кристина Иоханнессен

Обычно в таком облачении они появлялись ночами в дни зимнего солнцестояния. Они носили маски на лицах, рядились в диковинные одежды и придумывали себе вымышленные имена, чтобы остаться нераспознанными. Иногда они ходили пешком, но чаще ездили верхом. Их задачей было наказать того, кто нарушал карнавальные традиции. Мстили, а точнее, вредили, они как могли: заколачивали двери, забивали трубы, похищали или крушили домашнюю утварь или вешали в кухне козла. Самой же вожделенной их целью было хозяйское пиво — бочонки или бесследно исчезали, или же на утро вместо ячменного напитка в них оказывалась вода или лошадиная моча, либо моча самих "неуловимых мстителей". Кони, как правило, тоже были краденые: на ночь они становились собственностью Оскорея. Наутро крестьяне находили своих лошадей в стойлах загнанными до полусмерти, или, того хуже, им приходилось ещё долго искать их, потому что "всадники апокалипсиса" {| могли бросить их где вздумается. В Nordisk Jul ("Нордические святки") шведский собиратель фольклора Хильдинг Силандер описывает празднование дня Святого Штефана (26 декабря) в шведской деревне Блекинге. Всмотритесь, не проглядывают ли под ликом этого святого уже знакомые нам черты Одина и Оскорея:

"…Мы мчались по полям и лугам как безумные, не разбирая дороги и ни о чём не задумываясь. Некоторые из нас на скаку становились на колени на круп своего скакуна, крича при этом во всю глотку как умалишённые, самые же лихие становились на коня в полный рост — и никто из них не упал…Так мы мчались, и это была рискованная езда — как для животных, так и для людей…Мы распевали песни, но ни одна из них не была посвящена Штефану, хотя вся затея и называлась "гонкой Штефана"…Крестьяне выходили из дворов, поднося нам хмель и воспевая наше шествие. За всё время скачки мы не разу не вылезли из седла…Если позволяли размеры избы, один из всадников въезжал прямо на коне в светлицу и пил приготовленный хозяевами мёд…Мы пили, не слезая с коней и мчались на следующий хутор, где сценарий повторялся в точности. В конце концов, мы конечно же, напились мертвецки. Когда же мы вернулись, наши кони были все в пене. Лошадям наша скачка явно не пошла на пользу."

Но кроме наказания тех, кто не хотел пускать Оскорей на порог, дикие обычаи "Дикой Охоты" имели и другое значение. Если демоны получали в доме еду и питье, то они приносили гостеприимным хозяевам довольствие и достаток. Иногда крестьяне даже оставляли лошадей в стойлах с оголовьями, уздечками и седлами — считалось, что украденные ночью лошади сохранят плодородие земли. В надежде снять богатый урожай, крестьянин мог рассматривать потери, сопряжённые с Оскореем, как часть своеобразной сделки с силами природы. Похожее отношение существовало и у альпийских крестьян, когда они награждали едой и виной шествующих от дома к дому ряженых Перхтов, или же позволяли им хозяйничать в кладовках. Латвийский вервольф Тьез говорил о мистическом значении украденной ими еды или задранных животных как о жертве, которую необходимо, вольно или невольно, принести; их священная кража была залогом грядущего урожая.

Но с годами все больше и больше селян отказывалось принимать дикие нравы Оскорея. Ритуальный характер краж и проказ стал забываться, вместо этого к ним стали относиться как к предрассудку. Симпатии населения исчезли — теперь ряженые юноши воспринимались не как воплощение душ усопших или духов плодородия и изобилия, а скорее как смутьяны и злодеи.

"Это полчище (Оскорей) обычно мчится по воздуху; во главе его — всадница, иногда даже полу-женщина полу-лошадь…Они врываются в дома, забираются в подпол, воруют оттуда пиво; крадут из стойл лошадей и загоняют их почти до смерти, они могут похитить и людей, которых позже находят за много километров или же они полумёртвые сами возвращаются домой. Появление Оскорея куда как неистовей, куда как ужасающей и страшней, чем появление святочных козлов и других бесовских тварей. Когда он приходит на двор, то это никак нельзя назвать дружеским визитом, правильней это называется кражей, разбоем, чреватым разрушениями и увечьями для людей и скота."

Кристина Иоханнессен

В своих работах и Хефлер, и Иоханнессен приводят примеры, когда в наказание нерадивым селянам даже поджигались их дома. Хефлер пишет о тайном братстве Oja-bursar в Содерманланде, которое от своих членов требовало неукоснительного соблюдения правил строжайшей конспирации: "Очень характерной и странной одновременно особенностью этого культа было то, что ряженые во время своей дикой исступленной оргии могли даже сжечь дом или совершить другие акты вандализма. По какому принципу избирались цели поджогов этой группой навсегда осталось загадкой."

Кристина Иоханнессен смогла найди следы пепелищ, оставленные Оскореем и в соседней Норвегии:

"Если вы не подготовитесь должным образом к встрече Оскорея, вы рискуете навлечь на себя большие неприятности. Ряженые могут разрушить всё, что только можно разрушить, или как в Шоссе (Хордаланде) покалечить домашний скот или даже сжечь ферму."

III

Как и во многих других языческих празднествах, шум играл весьма существенную роль в "Дикой Охоте". Мистический шум — этакая арахаичная технология доведения присутствующих до состояния исступления, был весьма характерен для большинства нехристианских ритуальных торжеств. Бонифаций, убитый язычниками за то, что срубил "дуб Тора" и за этот же акт вандализма впоследствии канонизированный церковью, проклинал шумные зимние процессии германцев. В немецком же языке есть термин Heidenlarm, что означает "языческий шум".

Напротив, гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушенным шёпотом, является отличительной чертой христианской литургии. Чем громче были звуки барабанов, колокольцев, трещоток, дудочек, рожков и людских криков, тем сильнее было магическое воздействие шума. Чем дальше на север, чем дольше зимние ночи, тем свирепей и мрачней становились демонические обряды — чтобы отогнать злых духов и разбудить природу, спящую в замерзшей земле:

"Использование инструментов, создающих шум, — один из самых эффективных способов привести человеческий организм в экстатическое состояние. Грохочущие железные тарелки и другие ударные инструменты использовались в различных процессиях, мистериях с незапамятных времен. Не менее важными средствами пробуждения ярости и агрессии во время шумных маскарадных шествий нашей родины — Перхт и Штембарта, были колокола и колокольца всех мастей и размеров…Во многих сказаниях говорится, что "Дикая Охота" приближается под звуки чарующей музыки, которая зачастую сменяется шумом и дикими криками…Непременным атрибутом воинства ("Дикой Охоты") является адский шум и грохот."

ХефлерIV

"Для того, чтобы достичь контакта с потусторонним миром, чтобы достичь религиозного экстаза ими используются всеразличные ухищрения: маски, переодевания, шум (колокольцы, барабаны и т. д.), алкогольные напитки (особенно пиво и мёд), танцы, музыка, пение (а также призывные кличи, исполняемые фальцетом, похожие на колдовские заклинания) и т. д. Своим поведением и красочными одеяниями ряженные стремились показать, что они представляют сверхъестественных существ, а никак не человеческих особей. Одеваются они как можно более сюрреально, говорят фальцетом, музыкой, танцами и пением доводя себя до исступления… Их одежды должны выглядеть так, как не привидится в самом страшном сне, поэтому использовалось всё попавшееся под руку, чтобы как можно более обезобразить свой наряд. Вокруг глаз они наводили углем чёрные крути, чтобы выглядеть ещё более устрашающе…"

Йохансен