Ассасины - Гиффорд Томас - Страница 78

— Исключительно с помощью рейхсмаршала Геринга, — вставил Д'Амбрицци. — Его жена, актриса, была наполовину еврейкой...

— Ведь это ты придумал прятать евреев в ящиках с углем в церквях?

— Ну, не так уж часто я это делал, Сальваторе.

— Вот что я хочу спросить тебя, Джакомо. Ты когда-нибудь испытывал страх? Боялся так, что хуже просто не бывает? Продолжал ли верить во время приступов страха?

— Во-первых, всегда есть что-то хуже. Всегда. И когда случались приступы страха, о вере я почему-то не думал. Просто всегда был слишком занят, придумывал выход. Страх... С возрастом, конечно, память начинает подводить. Да и испытывал ли я когда-либо страх? Не знаю, не помню. Возможно, был просто слишком молод и силен, верил, что непобедим и бессмертен.

— А вот это уже кощунство, кардинал.

— Воистину так! Но это наименьший из моих грехов. Вспомните старого Пия и все эти инъекции, вспомните, как он пытался обмануть смерть... Нет, конечно, я боялся. Был там один немецкий офицер, знакомый Пия еще с довоенных времен. Совсем молодой человек, без особой власти и влияния, но мне приходилось заходить к нему время от времени в управление. По долгу службы. Он знал Пия, они познакомились в Берлине еще до войны, и часто рассказывал, что лично представил кардинала Пачелли герру Гитлеру. Послушай, Д'Амбрицци, говорил он мне, теперь Пачелли стал Папой, а фюрер помнит, кто их познакомил. Он почему-то страшно гордился этим. Всякий раз, когда он вызывал меня к себе в кабинет, кстати, из окна его была видна Триумфальная арка, меня охватывал ни с чем не сравнимый ужас, прямо тошнило от страха. Тошнило до и после нашей встречи. Я очень боялся этого человека.

— Ты боялся того, что он может сделать с тобой, Джакомо?

— У меня почему-то засело в голове, что этот герр Рихтер может в любой момент выхватить свой «люгер» из кобуры и пристрелить меня. Или наставить на меня ствол и заявить, что я пытался покуситься на его жизнь. Да, я боялся, что Клаус Рихтер может меня убить. — Кардинал вздохнул, потом откашлялся. — Просто ради спортивного интереса. Они подозревали меня в помощи подпольщикам, но казнить священника — это вам не шутки!... Вещь весьма непопулярная, тем более в такое время, когда священники представляли лояльное население в оккупированной стране... Позже я начал думать, что этот юный Рихтер был, должно быть, закоренелым лжецом. Ведь он был слишком молод, чтобы представлять Пачелли кому бы то ни было. Возможно, просто хотел произвести на меня впечатление. И да, я его очень боялся, Сальваторе.

— Тогда ты поймешь, что я чувствую. Ощущение такое, точно все мы оказались в списке подозреваемых в некой противоправной деятельности. Я в растерянности, Джакомо. Я не знаю, откуда начать, как найти выход... восемь убийств, ты только вдумайся!

Д'Амбрицци кивнул. Каллистий казался таким маленьким в этом длинном халате, таким больным и уязвимым. Таял просто с каждым днем.

— Вы не можете не бояться. Ведь это свойственно любому человеку.

— Я боюсь того, что происходит с Церковью. И за себя тоже боюсь... Боюсь умирать. Не все время, но иногда вдруг находит. Скажи, Джакомо, это постыдно, да? — Он на секунду умолк. — Только подумай, было время, когда ты хотел занять мое место.

— Это не совсем так, — ответил Д'Амбрицци. — Моя поддержка, должен признать, была чисто устной. А набрал я одиннадцать голосов. Это был мой потолок. Ну а когда начались разговоры о моей «незаменимости», поддержка резко упала. И я ничуть не жалею, честно. Я прожил хорошую жизнь, ваше святейшество.

— А как ты тогда голосовал, а, Джакомо?

— За вас, ваше святейшество.

— Почему?

— Считал, что вы этого заслуживаете.

Папа громко расхохотался.

— Ну, знаешь, эту фразу можно толковать двояко.

— Я в самом лучшем смысле, — улыбнулся Д'Амбрицци.

— Скажи-ка мне лучше вот что, только честно, — произнес после паузы Каллистий. — Что там затеял этот Дрискил? Что вообще он может? Знает ли об остальных жертвах?

— Нет. И вообще, чем меньше будет знать, тем больше у него шансов остаться в живых, верно?

— Разумеется. И потом, нельзя допустить, чтобы аутсайдеры влезали в дела Церкви. Если будет упорствовать, надо его остановить...

— Именно.

— Возможно, он устанет и сам оставит все это.

— Я тоже надеюсь. Но мне поначалу казалось, что это покушение убавит у него энтузиазма. Как выяснилось, я ошибался.

— Где он сейчас?

— В Египте, насколько мне известно.

— Мы ведь не знаем, когда они нанесут следующий удар, так?

— Нет, не знаем.

— Такое впечатление, словно ход времени остановился. Мы во взвешенном состоянии, едва сохраняем равновесие. Каков их замысел, Джакомо? Почему именно эти восемь человек?

Кардинал Д'Амбрицци задумчиво покачал головой. Каллистий отвернулся, взглянул в окно на сады Ватикана, залитые лунным светом.

— Скажи, ты боишься смерти?

— Я некогда знал одну женщину, она умерла совсем молодой. Незадолго до смерти мы говорили о том, что ее ждет. И это она утешала меня, ваше святейшество. Взяла за руку и сказала примерно так. Когда придет время, ты должен узнать в смерти своего лучшего и последнего друга. Никогда не забуду этих слов.

— Эта женщина была святой! Была наделена мудростью... а мне ее не хватает.

Папа медленно поднялся, по всему было видно, что мысли его блуждают где-то далеко. Кардинал бережно обнял его за плечи, подвел к окну, и они долго стояли, глядя в ночь. Слова им были не нужны. Внизу, среди деревьев, брел по тропинке одинокий священник, то выскальзывал из тени, то снова погружался в нее, двигался неслышно, то пропадая, то появляясь, как фантом, как убийца...

Уже лежа в постели, Каллистий снова принялся перебирать в памяти прошлое. Оно притягивало, точно магнит, и центром этого притяжения был Париж. Вечно этот Париж. Он больше не мог противиться неприятным воспоминаниям. На протяжении многих лет он старался не думать об этом, отказывался признавать, что это действительно происходило. До сих пор ему удавалось держать прошлое на коротком поводке, но теперь повод ослаб, сил противиться просто не было, ситуация вышла из-под контроля, точно зашифрованное послание, прошлое начало проступать на прежде чистом листе бумаги. Интересно, подумал он, помнят ли остальные? Помнит ли Д'Амбрицци или уже благополучно забыл? Забыл ли обо всем старый епископ Торричелли, или эти воспоминания преследовали его и на смертном ложе? И этот нервный аскетичный мужчина из Рима, который как-то пришел к нему в Париже, постучал в дверь, мужчина со страдающими глазами... Инделикато, инквизитор, помнит ли он все это до сих пор, теперь, когда находится всего лишь в шаге от папского трона?...

Каллистий вздыхал и ворочался в кровати, старался не вспоминать, но побороть импульс никак не удавалось. И вот он вновь сидел в маленьком церковном дворике холодной зимней ночью, сидел, скорчившись и дрожа всем телом, у черной металлической изгороди. Их было трое. Брат Лео, высокий белокурый священник и он, Сальваторе ди Мона, и, сидя там, они стали свидетелями убийства, которое произошло на небольшом церковном кладбище, среди старых покосившихся надгробий. Они сидели, затаив дыхание и стуча зубами от страха, а на кладбище один священник убивал другого, который предал их всех. Он убивал его голыми руками, ломал, точно спичку, и до них доносился леденящий душу хруст костей.

...Ночь у монсеньера Санданато тоже выдалась беспокойная.

Разговор с сестрой Элизабет на обеде у кардинала страшно его огорчил, хотя он старался не выдавать своих чувств. Она просто не понимает, во что ввязалась! Кто велел ей, кто дал ей право завершать работу, начатую сестрой Валентиной? Работу, из-за которой сестру Вэл убили. Что она собирается делать с результатами этих своих открытий? Итак, ей удалось установить восемь жертв, о гибели которых Церковь предпочитала умалчивать. Удалось также раскопать всю эту старую историю с ассасинами, но кому, скажите на милость, есть теперь до них дело? Особенно когда Церковь и без того сотрясают разные скандалы, связанные с Банком Ватикана, когда грядет раскол, выборы нового Папы и прочее?... Она думает, что очень умная, связала эти восемь убийств и ассасинов. И дальше что? Судя по тому, как развиваются события, она просто сама напрашивается на неприятности. Лезет на рожон. Ее тоже могут убить, а ему отчаянно этого не хотелось. Церковь не может позволить себе потерять еще и Элизабет. Кроме того, он испытывал к ней и другие чувства, о которых предпочитал не упоминать даже в разговоре с самим собой.