Непотопляемый «Тиликум» - Гильде Вернер - Страница 44

Я согласился: да, тот превращенный в пирогу кусок кедра, что принадлежал некогда его отцу, безусловно, имел свою цену. Но с другой стороны, пятьдесят лет для лодки возраст довольно почтенный, и уж если когда-нибудь я решился бы купить лодку, хоть это вовсе не входит в мои намерения, я предпочел бы получить что-нибудь поновее.

Короче говоря, к наступлению сумерек я за малую цену купил большую пирогу. Мой краснокожий друг подарил мне на память еще и голову своего умершего отца, построившего эту пирогу. Тщательно прокопченную голову я положил в пирогу, взмахнул веслом, да так и махал им всю ночь до самой Виктории. Там я нарастил борта пироги повыше, где на 10, а где и на целых 18 сантиметров, и укрепил ее корпус шпангоутами и кильсоном. Под днищем я приладил киль — свинцовую чушку килограммов в 300. Затем я соорудил маленькую каюту со столом, шкафчиком для провизии и койкой. В корме я устроил нечто вроде маленькой рубки. К ней подвел все фалы от трех небольших мачт. Таким образом, я мог отлично управляться с парусами, не покидая рубки. Мой маленький трехмачтовик мог нести паруса общей площадью не менее 21 квадратного метра. Полная длина его от кормы до украшенного великолепной индейской резьбой штевня составляла 11,6 метра, а по ватерлинии — 9,15 метра. Наиболее слабой его стороной была ширина, не превышавшая 1,68 метра в самом широком месте.

Судно показалось мне слишком валким, и для увеличения остойчивости я уложил между флортимберсами[47] 500 килограммов балласта, а кроме того, взял еще на борт 200 килограммов песка в мешках для дифферентовки.

Наконец мы погрузили 450 литров воды в двух железных танках и продовольствие из расчета на три месяца. Остановка была теперь лишь за нами самими.

Прежде чем отдать швартовы, я нарек судно именем «Тиликум», что по-индейски означает «друг».

Мы отвалили 21 мая 1901 года. Лакстон ежедневно писал о нас в своей газете, поэтому народу провожать нас собралось почти столько же, как и в тот день, когда мы в строжайшей тайне уходили на «Ксоре» за сокровищами.

Провожающие затевали пари, что нам не выйти из бухты, не перевернувшись. И ставки были отнюдь не в нашу пользу.

С легким остовым ветром мы отошли от причала, но ушли за этот день не слишком далеко: ветер и течение работали против нас. Ночь мы простояли на якоре под защитой маленького островка, а на следующее утро, уже с попутным ветром и при благоприятном течении, двинулись дальше. Около 15 часов мы миновали мыс Флаттери, и теперь перед нами раскинулся открытый Тихий океан.

Для моего спутника-журналиста наступили тяжелые времена. На него навалилась страшенная морская болезнь, и не болезнь даже, а просто-таки какое-то невероятное морское помешательство. Не успели мы выйти из бухты, как он начал «травить».

— Джон, — простонал он, — давай вернемся.

Не говоря ни слова в ответ, я усадил его в уголок рубки и крепко обвязал тросом, чтобы он не «списался» за борт. Потом я сунул ему в руки румпель.

— Норман, наш курс — зюйд-вест. Твоя вахта до полуночи. Строго держи курс и следи за огнями пароходов. Если заметишь, что судно сближается с нами или ветер заходит, буди меня.

— Я не могу, — чуть слышно прошептал Норман и отрыгнул последние остатки своего позавчерашнего ужина.

Я безжалостно нанес ему несколько хуков по нижним ребрам. Это настолько приободрило его, что он начал рулить. Не раздеваясь, прямо в штанах и куртке, я забрался в нашу единственную койку.

Так или иначе, но на выносливость Нормана слишком больших надежд я не возлагал и потому спал вполглаза. Через некоторое время я почувствовал, что «Тиликум» приводится к ветру. Не мешкая ни секунды, я выскочил из койки и бросился на палубу. Мой Норман завис, едва не вывалившись из своей страховочной петли и ухватившись обеими руками за голову. К счастью, ветер был довольно умеренный и с такелажем ничего не случилось.

Не говоря ни слова, я взял ведро, наполнил его чудесной, прозрачной тихоокеанской водичкой и со всего маху выплеснул ее прямо Норману на голову. Норман ойкнул и схватился за румпель. Судно снова легло на курс.

За эту вахту мне еще трижды пришлось прибегать к спасительному ведру, и в результате поспать почти не пришлось. После этого я дал Норману возможность спать целых восемь часов в надежде на то, что за это время он несколько придет в себя.

Но с Норманом оказалось куда сложнее. Понадобилось бессчетное количество тумаков и водных процедур, потребовалась целая неделя, чтобы снова вернуть его хоть в мало-мальски приличное человеческое состояние. Лакстон сторицей расплатился за все те враки о морских приключениях, которые он когда-либо напечатал в своей газете, а может, даже и за все те, что ему еще предстояло написать.

Через неделю он был уже настолько в порядке, что мне не надо было его больше взбадривать. Но о настоящей еде он все еще и слышать не хотел, так что готовил я пока только для себя. Консервы, закупленные Норманом, были превосходные, и жил я, что называется, припеваючи.

Едва мой напарник чуточку ожил, я начал обучать его основам морской практики. До сих пор мы шли на ветер, и славный работяга «Тиликум» отлично справлялся с этим почти без нашей помощи. Теперь Норман должен был обучиться управляться с парусами и рулем по-настоящему.

— Запоминай, Норман, то, что ты только что изволил наименовать веревкой, называется у моряков фока-шкотом, и ты должен его потравить, если ветер станет заходить с кормы.

Через несколько дней с основами морской практики мы с божьей помощью разобрались. Оставалось только дождаться свежей погодки, чтобы как следует испытать на прочность и судно, и экипаж.

И 11 июля, на двадцатый день нашего плавания, мы дождались. С норд-веста засвежело, ветер дул все сильнее и сильнее. Мы убирали один парус за другим, не вылезая при этом из рубки. «Молодец, Ханнес, — хвалил я мысленно сам себя, — оснастил кораблик — лучше не придумать!»

Парус за парусом, и вот уже на мачтах остался один только фок, под которым мы и удирали теперь от набиравшего силу шторма. Волны высотой с дом шипели за кормой. С их гребней срывались клочья белоснежной пены. С каждой минутой положение наше в этом мире становилось все более угрожающим.

Я достал из носового рундука плавучий якорь, который смастерил специально для этого рейса. К толстому железному обручу диаметром 50 сантиметров я пришил мешок из крепкой парусины. Получилось нечто вроде огромного сачка для ловли бабочек. Четыре троса, закрепленные на обруче коренными концами, я завязал спереди в общую петлю и пропустил через нее самый крепкий линь из всех, что у меня были.

— Послушай, Норман, — сказал я, — забирай-ка этот якорь, иди с ним на бак и закрепи свободный конец якорного каната на битенге. Когда я махну тебе рукой, это значит — я привожусь к ветру. Ты тут же спускаешь фок и бросаешь за борт якорь. Да смотри, чтобы он не перепутался с якорным канатом!

Мой спутник осторожно озирался по сторонам. «Тиликум» рвался вперед сквозь шапку шипящей пены. Мы легко взбегали на волну и летели дальше, опережая ее. Все это выглядело не столь уж опасным. Именно об этом и сказал мне Норман.

— Долго нам так не продержаться, — ответил я ему, — того и гляди наступит такой момент, когда корму «Тиликума» занесет на гребень очередного вала, где вода перемещается с большой скоростью, а нос его будет при этом оставаться во впадине. Тогда судно сразу же развернется поперек волны, и следующий вал обязательно накроет нас.

Однако Норман все еще никак не хотел уразуметь этого по-настоящему.

Наконец и до него кое-что дошло. На четвереньках, чтобы не сбило ветром, с моим якорем под мышкой он пополз на бак и довольно споро закрепил конец троса за битенг. Выждав подходящий момент, когда «Тиликум» оказался во впадине между двумя большими волнами, я круто привелся к ветру и одновременно раздернул фока-фал. Парус с треском пополз вниз: Норман тянул изо всей мочи.

47

Флортимберс — нижняя часть шпангоута, соединяющаяся с килем.