Звёздный Меч - Вольнов Сергей - Страница 30

Со мной, правда, тоже не всё листопадно было, как у нас на Косцюшко говорится. Может, мне одному, единственному, мерещится она постоялицей бедняцких ночлежек? То бишь – в истинном Свете позволила себя узреть… Опять я словечко «свет» мысленно с заглавной буквы выписываю – это что же, мутотень в своей лингвистической ипостаси?! Требует соответствующего пиетета? И откуда только в косморусском взялось этакое громадное количество идиом, со словом «свет» увязанных… Причём веет от слова этого откровенной метафизикой, вечным противостоянием добра и зла. И свет в нём – один из антагонистов. Первый.

Ещё тот вопросец…

– Свои вопросы задашь потом, Человек Лазеровиц, – нарушила течение моих мыслей жрица и, обращаясь к Лестеру, надменно молвила: – Наше свидание завершилась, человек Лестер. Я забираю удостоверивший мою истинную личину МАНДАТ… – Последнее слово было произнесено мистическим, вызывающим дрожь, шёпотом. И человеком она графа назвала определённо с маленькой буквы, с подобной невыразительной интонацией выговаривается просто видовая принадлежность. Меня же поименовала – с буквы большой, и уже не впервые. С чего бы столь почтительное отношение?..

Она подошла к невысокой деревянной тумбе и обнажила покрытый плотной чёрной тканью округлый предмет. Этим предметом оказался прозрачный, с кофейным оттенком, шар, внутри которого бушевало сияюще-жёлтое пламя. Казалось, в тугоплавкую и необычайно прочную стеклянную сферу поймали ядерный взрыв, не успевший распустить смертоносные крылышки.

Опасность, источаемая шаром, ощущалась почти физически, от взгляда на ярящийся в нём огонь – начинали слезиться и болеть глаза. Неужели это и было Удостоверение, благоговейно помянутое жрицей?..

Я заметил произошедшую с нею разительную перемену: «чадо смутных времён» растаяло, сменившись обитательницей вышних сфер. Потасканные тряпчонки превратились в пышные и

яркие одеяния. Передо мной стояла Та, Что Грезит.

Символ. Первосвященница. Госпожа.

Она взяла в руки пылающий внутренним пламенем шар и приказала мне следовать за нею. Дверь распахнулась перед жрицей без посторонних усилий – словно от толчка невидимой и неведомой мощной руки.

Та, Что Грезит держала шар перед собой на вытянутой руке, и сидящие в каморке человеки испуганно прижались к стене, пропуская её к лифту. Один из пленённых роальдов бросился Жрице в ноги и, запинаясь, стал умолять её страстно о чём-то на неведомом мне языке, азбука которого, судя по всему, наполовину состояла из шипящих звуков, оставшаяся же половина большей частью – из гласных. Нетрудно было догадаться, что это наречие было для роальдов родным, – постепенно оно ассимилировалось спейсамериком, языком завоевателей, сдало позиции в процессе сосуществования человеков и аборигенов.

Жрица прошествовала мимо, словно не слыша шепелявых причитаний пленённого роальда. Я был удивлён. И лишь через некоторое время понял логику этого происшествия: вспомнив рассказ этой невероятной жрицы о неприязни к её персоне Света Лезвия и его Носителя, и вспомнив откровения Винсента… как его там – Ронгайя… Стюарта по поводу непримиримой конфронтации в стане магов-революционеров. Ревмагсовет которых, в качестве некоего единого органа управления, сам уже сделался достоянием истории, повторив судьбу свергнутого им несколько десятилетий назад монарха?..

Между прочим, индивидуальный сетевой терминал превратился в пустое украшение руки, вроде дешёвого браслета. Как бы ни сложилась моя ближайшая и дальнейшая судьба, но от Освоенных Пределов и от «Пожирателя Пространства» я отсечён наверняка. И действовать буду исключительно соло.

Ну что ж, чего хотел, на то и нарвался, сельва-маць…

Безропотно повинуясь, я следовал за Поющей Жрицей. Вначале в лифт, позже в полумрак холла, обширного, как и большинство помещений в захваченной монархистами Комиссарии. В его гулкой тишине витал дух запустения, а от стен пахло тлением и пылью. Словно это здание было давным-давно брошено, и одаряли его своими визитами лишь опустившиеся индивиды, да и то лишь – исключительно по духовной нужде: чего-нибудь разбить и порушить. Ничто не напоминало о том, что в нём сейчас располагалось функционирующее ревмагучреждение; точнее, функционировавшее до недавнего времени.

Улицы, как будто компенсируя заброшенность холла, ударили по барабанным перепонкам оживлёнными криками, перемежаемыми далёкими, но достаточно громкими взрывами. От представшей моему взору картины веяло эманацией абсурда. Здание окружала тройная цепь стройных сухопарых роальдов, вооружённых мощными армейскими эндерами, скорчерами, нейропрессерами и прочими разновидностями разрядников и лучевиков. Тройное оцепление с трудом сдерживало бурлящий столичный народ, рвущийся на «воссоединение с героями, захватившими оплот магической тирании». (Ещё я заметил, что в руках гвардейцы РМС держали странные трубкообразные, прихотливо изогнутые предметы, идентифицировать которые не сумел. Волшебные палочки какие-нибудь?!!)

Таким образом, монархисты были как внутри здания, так и за его пределами. А между этими молотом и наковальней находилась жёсткая прослойка солдат Ревмагсовета.

Лишь позднее я понял, что ревмаги устроили маленький пропагандистский спектакль, руководствуясь, вероятно, непостижимыми для меня идеалами революционной этики. Или же – более понятными идеалами революционной логики.

Дабы не вызвать народный гнев, они решили в открытую оружие не применять, хотя могли бы смести с лика Вселенной сотню подобных промонархических (как я понял по скандируемым призывам и реющим над толпой голопроекциям лозунгов) демонстраций.

Захваченную Комиссарию ревмаги тоже не решались штурмовать, хотя и терроризировали магическим образом лестеровых братьев-по-оружию, пробивая упомянутые «волшебные

щиты».

Что характерно, на шлемах и спинах солдат были намалёваны в точности такие же четырёхлучевые звёзды, как и те, что реяли над толпой. Только не золотистые, а красные, и не столь сильно похожие на грубое схематическое изображение крестообразного меча. Красные выглядели… более звездообразно, что ли.

Приметив за шеренгами солдат Поющую Жрицу, верный свергнутым Стюартам народ очень быстро затих. Солдаты почтительно расступились, и мы вышли на нейтральную территорию; о её существовании, подталкиваемые благоразумием, вероятно, негласно договорились противостоящие стороны.

Территория заросла высокими колючими сорняками. Вытоптать их многочисленные сторонники монархии, смело вышедшие на улицы, пока не успели. От революционных солдат к народным массам вела проложенная среди сорняков тропа. Ревмагфункционеры учредили «трассу», видимо, по настоятельной необходимости – надо же было им являться по утрам на работу, а к вечеру уходить домой… Если, конечно, революционно-магический распорядок дня не предполагал иные варианты. Перегруженность «текучкой», наверное, не позволяла комиссарам призадуматься о том, как боролись с сорняками при «антинародных тиранах» Стюартах, и наново изобрести самый радикальный способ борьбы с зелёными оккупантами – прополку.

Что характерно, бурлящий народ вёл себя по отношению к жрице не менее почтительно, чем солдаты Ревмагсовета. «Та, Что Грезит, – подумал я, – для всех бывших подданных бывшего Королевства Экскалибур является некоей абстракцией, лежащей ВНЕ тщедушного копошения революций, контрреволюций и кровавой ненависти».

Она была неприкосновенным символом, независимо от того, чью сторону решилась бы принять, сообразуясь со своими запредельными интересами. «Марианной» Революции она становилась столь же естественно, как и «Миледи», олицетворением аристократизма, символом Монархии. Но всё же – предотвратить появление баррикад, разделивших народ, и она не сумела… или не пожелала?..

Поющая Жрица и я двигались сквозь море человеческих тел. Они беззвучно расступались перед нами… Тишина нарушалась лишь нашими шагами и шумным тысячеротым дыханием толпы. Оставшиеся в задних рядах молчаливо напирали на расположившихся в непосредственной близости от идущей Госпожи, а те, так же молча, сдерживали их давление. Изредка в толпе человеков мелькали виноватые физиономии роче. Один раз я заметил чистокровного роальда: он тянул жилистую шею в надежде лицезреть Жрицу своими необычайно светлыми глазищами. Но маленький рост тела Поющей лишил его этого удовольствия, и «коренной обитатель», склеив разочарованную мину, пропал из виду.