Тайна трех: Египет и Вавилон - Мережковский Дмитрий Сергеевич - Страница 39

39

То же сказание в Бытии; но Бытие записано не ранее VIII века до Р. X., а шумерийский «Гильгамеш» относится не позже, чем к XXV веку, и, может быть, повторяет древнейший подлинник.

XLI

От этих глиняных дощечек, густо усыпанных острыми гвоздями клинописи, кажется, все еще веет страшным запахом потопных вод.

XLII

В одном из древнейших отрывков изображаются бедствия допотопного мира. Дощечка сломана, клинья полустерты. Но вот что можно прочесть:

…Когда третий год наступил,Взбунтовались люди в городах своих…Когда четвертый год наступил,Истощились хлебные житницы…

Далее сломано, несколько строк выпало. В них, должно быть, повествовалось о страшном голоде, следствии всемирной войны и всемирного бунта. И опять можно прочесть:

…Люди, как тени, бродят по улицам.Когда пятый год наступил,Дочь косится на мать подходящую,Мать дверей не отворяет дочери;Дочь наблюдает за весами матери,Мать наблюдает за весами дочери.Когда год шестой наступил,Люди людей пожирали от голода…Мать дитя свое изготовила к трапезе…(Cuneiform Texts from Babyl.Tabl. in the Brit. Mus., XV, 49)

И в эти же дни Утнапиштим Атрахазис (Atrachasis — Премудрый), вавилонский Ной, зарывает в землю древние скрижали, сокровища допотопной мудрости, то «единственное семя, от которого все опять началось» после потопа (Plato. Timeus. — Berossos. Babyloniaka, Fragm.).

Значит, именно тогда, накануне тех страшных дней, человечество достигло высшей ступени развития — того, что мы называем «прогрессом», «цивилизацией», что Платон называл «Атлантидою», а Достоевский — «человекобожеством». И вот, на этой высоте — всемирная война, всемирный бунт, одичание, озверение, людоедство — конец человечеству: все, как у нас — то же начало и тот же конец.

XLIII…Открывает Премудрый уста свои,Так говорит Богу Эа Властителю:«Погибает, Господи, род человеческий,Пожирает землю ярость богов.Смилуйся, Боже, над тварью твоей!..»

Опять сломано. Кажется, боги смиловались, но люди не покаялись.

…Собрал Энлил богов, сказал им так:«Вот, не убывает зло, а множится.Не щадите же людей, не милуйте!Воскорбел я в сердце моем от буйства их…»

И в Бытии почти дословно то же: «Раскаялся Господь, что создал человека, и воскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человека» (VI, 6–7).

Тогда Elohim, боги Израиля, и боги Вавилона — решают потоп. Но милосердный Iahwe-ja предупреждает Ноя-Атрахазиса; а дабы не нарушить тайны богов, говорит с человеком не лицом к лицу, а в вещем знамении; как начинающийся ветер потопный, свистит в щели тростниковой хижины, первобытного жилища сенаарского:

«Хижина, хижина! Стена, стена!Слушай, хижина! Внемли, стена!Человек из Шуриппака, сын Убара-Туту,Сломай свой дом, построй ковчег,Презри богатство, жизни взыщи,Все потеряй, душу спаси!»(Gilgamesch, XI, 21–27)

И строение ковчега повторяется в обоих сказаниях, библейском и вавилонском, до мельчайших подробностей — до «горной смолы», chemar, которой осмолены оба ковчега (Gilg., XI, 66–70. — Быт. VI, 14).

Но изображение самого потопа в вавилонской клинописи живее, подлиннее, чем в Бытии, как будто здесь говорит слышавший, а там — видевший.

XLIVТолько что в небе утро забрезжило,Черная туча из-за неба выползла;Бог Адад внутри загремел,Полетели вперед боги-вестники,Над горами, над долами.Колья причалов рвет Иррагал из земли,Рушит плотины Нимурта неистовый.Ануннаки-диаволы подняли факелы,Облистали землю страшными блесками.Ярость Ададова вздыбилась до неба,Свет дневной обратила во тьмуИ разбила землю, как сосуд горшечника. —Дул, не слабея, весь день ветер полуденный,Выл и ревел, гнал воды на горы;Как полки, на людей волны падают.Люди друг друга не видят во тьме,Небо не видит земли погибающей. —Устрашилися боги смерча потопного,Побежали, взлезли на небо, к Ану Отцу,И прижались к стене, прикурнули, как псы.Закричала Иштарь, как роженица,Завопила царица богов благовещая:«В перст земную отыдет род человеческий!Зло повелела я в сонме богов,Истребленье людей моих лютое:Я сама родила их, Матерь единая;Ныне же люди, как рыбья икра, воды наполнили!»Плачут боги, плачут бесы с богиней Иштар,Воют, согнувшись, сидя на корточках…(Gilgam., XI, 97 — 216)XLV

«Семь дней продолжалась буря потока, а на седьмой утихла», — повествует Атрахазис:

Взглянул я на небо, и вот, тишина;Весь же род человеческий в перст отошел,И гладка поверхность вод, как крыша гладкая. —Люк я открыл, свет упал на лицо мое;Сел я, поник и заплакал,Слезы текли по щекам моим…(Gilgam., XI, 133–138)

В Божественной Книге ничего нет равного этим слезам человеческим.

XLVI

Когда ковчег остановился на горе Низир (Nisir), Атрахазис выпускает по очереди голубя, ласточку и ворона, чтобы узнать, сошла ли вода с земли. Голубь и ласточка вернулись в ковчег, «не найдя места покоя для ног своих» (Быт. VIII, 9).

Ворон полетел, место нашел,Сел — клюет, каркает — не возвращается.(Gilgam., XI, 154–155)

Тогда Атрахазис выходит из ковчега и приносит на горе жертву богам:

Сладостный запах учуяли богиИ слетелись на жертву, как мухи.(Gilgam., XI, 161–162)

Бог Эа благословляет Атрахазиса:

Атрахазис с супругой были доныне людьми;Ныне же будут, как боги, в сонме богов.(Gilgam., XI, 202–203)

Судьба Атрахазиса таинственнее Ноевой: этот родил второе человечество и умер, как человек; тот не рождает и не умирает, как бог (второе человечество Иштарь-Мами творит из персти земной, так же как первое). На краю света, в Устье Рек, где был Эдем, поселяется Атрахазис, последний человек первого человечества, как Второй Адам, бессмертный, вкусивший от Древа Познания и Древа Жизни вместе.