Тайна трех: Египет и Вавилон - Мережковский Дмитрий Сергеевич - Страница 48

48

Богиня Иштар — Звезда любви:

Свет небесный, огнь пламенеющий,Это ты, о богиня, над землей восходящая!

И под землю, в ад нисшедшая. Божественная, человеческими язвами изъязвлена вся, от подошвы ноги до темени, — вот сидит она там на дне ада, как Иов на гноище. Взяла на себя наши немощи, понесла наши болезни, «Матерь человеков милосердная» — Ummu rimnîtu ša nisê.

XXVI

Это вавилонское Сошествие в ад пробудит в веках немолчные отклики, от падения гностической Софии Премудрости до нашего русского «хождения Богородицы по мукам».

И если воистину мир спасет не только Сын, но и Мать, то это больше, чем миф. Возопит когда-нибудь все человечество к Ней, «теплой Заступнице мира холодного», как возопил Вавилон:

Царица всемогущая, милосердная Заступница,Нет иного прибежища, кроме Тебя!XXVII

По сошествии в ад Небесной матери, мать-земля перестает родить. Растения, животные, люди поражены бесплодием:

Сосцы свои от земли отвратила Низаба,Зреющей жатвы богиня.За ночь поля побелели,Едкою солью покрылись;Зелень не всходит, жатва не зреет;Горе людей постигает.Ложесна матерей затворились,И дитя не выходит из чрева…Рыба в воде не мечет икры,Птица в гнезде яиц не кладет.Бык не покрывает телицы,Осел не покрывает ослицы.Супруг не ложится к супруге;Супруг спит один на ложе своем,Одна спит супруга на ложе своем…«Доколе же растущее будет удержано?Доколе зеленеющее будет связано?» —

плачет пастушья свирель о Таммузе-Либлибу, Ростке непрорастающем.

Пастух сестре своей говорит:

«Вот матка-овца ягненка покинула».Сестра пастуху говорит:«У матки-овцы плодородие связано;От ягненка она убегает с жалобным блеяньем…»

Дальше стерто, можно только прочесть:

Разрушенье… Бушует потоп…

Потоп — конец человечества первого, не нашего; но не предсказан ли и нам тот же конец? «Охладеет любовь» (Матф. XXIV, 12). Потухнет солнце любви — сердце мира — и в сердце человеческом наступит полярная ночь, чье ледяное дыхание мы уже чувствуем. Плодородие нашей земли уже не связала ли Мать? Не белеют ли едкою солью наши поля? Не убегает ли с жалобным блеянием матка овца от ягненка? И не о нашем ли конце это сказано: «Разрушенье — бушует потоп»?

XXVIII

Таммузовы плачи, или, как названы они в подлиннике, «плачевные песни флейт», дошли до нас в шумерийском списке третьего тысячелетия: значит, могли распеваться уже в кочевьях доавраамовых, но, может быть, и тогда уже были отзвуком неизмеримо большей древности.

Дики и скудны эти напевы: как будто слышится в них шелест ночного ветра в сухих камышах Ефрата, протяжное блеяние коз и овец, ночная перекличка пастухов между степными отарами; как будто пахнет от них жарким ветром степей, горькою полынью, свежею мятою, парным молоком и теплотою овечьего хлева.

XXIX

Медленно восходят облака из-за холмов зеленеющих; медленно пасутся овцы и козы; медленно падают звуки пастушьей свирели, однообразно-унылые, — звук за звуком, как слеза за слезою.

О чем они плачут? О, конечно, не только об одном Человеке, но и обо всем человечестве.

«Дни человека, как трава; как цветок полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его» (Пс. СII, 15–16). — Эта судьба человека — судьба всего человечества.

Как увядающее мило!Какая прелесть в нем для нас,Когда болезненно и хило,Все то, что так цвело и жило,В последний улыбнется раз!

Последняя улыбка человечества умершего сливается с первою улыбкою новорожденного, в этих напевах Таммузовых флейт.

XXXО Сыне Возлюбленном плач подымается…Плач о полях невсколосившихся,Плач о матерях и детях гибнущих,Плач о потоках неорошающих,Плач о прудах, где рыба не множится,Плач о болотах, где тростник не зыблется,Плач о лесах, где тамарин не цветет,Плач о степях, где вереск не стелется,Плач о садах, где мед и вино не текут…

Слова повторяются в песне, как звуки голоса в рыдании. Эти повторения утомительны для нас, но, может быть, для самих плачущих копится в них сила, подобная магической силе заклятий.

XXXI«О, супруг мой, дитя мое!» —

плачет богиня Иштар о Таммузе. Он — сын и супруг ее вместе, так же как Озирис — сын и супруг Изиды.

«О, мать моя! Жена моя!» —

говорит своей возлюбленной, Сольвейг, умирающий Пэр Гюнт (Ибсен).

Кто из любивших не чувствовал этого неземного предела земной любви — материнской нежности в ласках возлюбленной? Мать и Невеста — две на земле, а на небе — Одна: одна Звезда любви, восходящая утром и вечером.

XXXII

Все пронзительнее звуки плачущих флейт, все заунывнее:

О, дитя мое, как долго ты лежишь!О, владыка бессильный, как долго ты лежишь!Мой Даму бессильный, как долго ты лежишь!Хлеба не буду вкушать,Пить я не буду воды…Умер владыка, умер Таммуз…Псы блуждают в развалинах дома его,На могильную тризну слетаются вороны…Плач похоронный в буре звучит,Звучит в непогоде свирель заунывная…

…Разрушение… Бушует потоп…

Этим кончается все. Семь дней плача над гробом Человека Таммуза, как семь дней бури потопной над гробом человечества, а на седьмой — тишина.

Взглянул я на небо — и вот тишина;Весь же род человеческий в перст отошел…Сел я, поник и заплакал,

повествует Ной-Атрахазис о конце потопа. «Все изошло из праха и все отыдет в прах» (Еккл. III, 20). Смерть человека — смерть человечества.

XXXIII

Но и воскресение человека — воскресение человечества.

Бог Эа, отец Таммуза, чтобы спасти гибнущий мир, вынуждает царицу ада, Эрешкигаль, освободить богиню Иштар. Об этом повествуется с тою же загадочною краткостью, с какою все вавилонские мифы касаются самого святого и тайного, связующего миф с мистерией. Ясно одно: на дне ада бьет родник Живой Воды. Эрешкигаль велит окропить этой водой богиню Иштар и вывести ее из ада.

Конец мифа утерян, кроме последних стихов: