Мир приключений 1983 г. - Беляев Александр Романович - Страница 150

Я собирался выброситься из окна, когда в Париж с тремя миллионами примчалась мисс Н. Она взяла их из папашиного сейфа, и на следующий день папаша Н. ее проклял.

Мы снова сели за доску. Исстрадавшийся Король устал от буйства собственных чувств, любовь его к королеве ушла вглубь, и он занялся шахматами. Его ущербный теперь шахматный разум создавал удивительные позиции. За белых он очень неохотно играл королевой и предпочитал держать ее в тылу. Партии продолжались Долго, с бесконечным маневрированием, и когда Третьяковский предлагал ничью, я тут же соглашался — ничьи в счет не шли. Но черными игра у Короля удавалась на славу! Каждый ход, каждое движение фигур были направлены на белого короля, которого он ревновал к королеве. Он изобретал умопомрачительные позиции, не описанные ни в каких учебниках. Седой как лунь Третьяковский подолгу думал, часто попадал в цейтнот и проигрывал. Я одержал десятую, решающую победу и выиграл матч со счетом «десять-семь».

Я стоял на сцене, увенчанный лавровым венком, и думал…

…Я один знаю, о чем он думал, стоя на сцене с лавровым венком. Ему не давала покоя какая-то его совесть — что это такое, я плохо понимаю. Он решил «уйти на покой» — так он выразился.

— Ты уйдешь на покой, а что будет со мной? — спросил я.

Тогда он нашел какого-то хирурга и предложил мне переселиться из тесной шахматной фигурки сюда… Здесь просторно, я смотрю на мир его глазами и пишу эти строки его рукой.

Жизнью я доволен, никакой тоски. Правда, то и дело отключаются разные центры в обоих полушариях, но я жду, когда придет отец, чтобы отремонтировать меня — он в этих делах разбирается. Недавно явилась какая-то мисс Н. и попросила обучить ее шахматной игре. Я сказал ей: да, мисс, вы попали по адресу. Я и есть машина, обучающая шахматной игре. В ответ она заплакала и стала уверять, что я не машина.

Женщины очень надоедливы.

Меня волнует только один вопрос: кто по праву должен называться чемпионом мира — я или покойный Джек Гиппенрейтер? Есть ли закон, запрещающий механическому разуму играть в шахматы? Такого закона нет! Механический разум, совсем как человек, страдает, влюбляется, сходит с ума. Механический разум должен обладать всеми правами человека. Его нельзя держать в ящике! Тогда уж лучше его не изобретать.

Поэтому я официально заявляю, что чемпионами мира с 1993 по 1995 год были двое в одном лице: Джек Роберт Гиппенрейтер и я, его брат, первый одушевленный робот по имени Король.

Джек Гиппенрейтер, будь он жив, согласился бы подписать это заявление. С него полностью снимается вина за скандалы во время матчей.

Это заявление должно быть опубликовано в «Шахматном журнале» на первой странице. Разрешаю украсить его виньетками.

Справедливость восстановлена, и у меня на душе спокойно.

Всеволод Ревич

НА ЗЕМЛЕ И В КОСМОСЕ

Заметки о советской фантастике 1980 года

В 1979-80-е гг. журнал «Уральский следопыт» провел анкету среди наших ведущих писателей-фантастов. Приятно отметить единодушие, с которым все отвечающие отвергли какое бы то ни было противопоставление фантастики остальным видам художественной литературы. Предмет художественной литературы, а следовательно, и предмет фантастики, коль скоро мы отнесли ее к художественной литературе, — человек. Данные анкеты позволяют считать такую точку зрения победившей. И уже хотя бы в окончательном утверждении этого факта — большое значение проделанной журналом работы, потому что споры о том, какой должна быть наша научная фантастика, все еще продолжаются, открыто или завуалированно, самими произведениями.

Даже если понимать слово «человек» несколько более обобщенно, чем в бытовой прозе, — фантастика нередко оперирует «человеком земным», или «человеком разумным», — все равно никуда не уйти от человека, от его души, от его чувств, и все проблемы, которые фантасты пытаются поставить и разрешить в своих сочинениях, могут быть поставлены и разрешены только через человека. Иная точка зрения автоматически выводит фантастику за пределы художественной литературы. Поэтому глубоко неправ весьма уважаемый бакинский писатель Г.Альтов, который, говоря о прогностических возможностях фантастики, утверждает: «А разве сегодня не интересен был бы фантастический (но достоверный!) очерк о XXI веке — о феерической трисекции локуума, о тонком интеллектуализме жидкого кродуса, о волнующей ликвации актонов и, конечно, о трансфокальной сигмаэростатике (хотя, конечно, это не для детей до 16 лет)…» Отдадим должное словесной изобретательности писателя, но ответим на его вопрос однозначно: совершенно неинтересен; никого не может взволновать несуществующая «ликвация актонов». Если же под этой «ликвацией» подразумеваются какие-то намечающиеся тенденции в текущей физике, то почему бы об этих тенденциях и не поговорить — в научно-популярной статье, понятно. Прямой и, по-моему, убедительный ответ на подобный тезис дал другой участник анкеты: «Читателю вряд ли интересно будет читать о людях, которые заняты не существующей для него, читателя, проблемой, — ну, скажем, квадриальной супергормостинацией (можно придумать еще забористее). Проблемы будущего но выращиваются, как фикус в кадке, они вырастают из сегодняшних проблем…»

Фантастика в силу самого определения всегда будет пытаться заглянуть за завесу будущего, как бы перенести в завтрашний день тревоги и заботы сегодняшнего. Может быть, именно по произведениям о будущем проходит самый высокий водораздел между советскими и зарубежными фантастами. Сочинения, в которых бы изображалось благополучное будущее, у западных авторов единичны; отечественные же писатели, напротив, не могут и представить себе родную планету в виде выжженной радиоактивной пустыни, освоенной жалкими уродцами, или перенаселенного ада, в котором люди могут находиться лишь в стоячем положении. Советскую фантастику отличает устойчивый оптимистический взгляд на перспективы и предназначение человечества, и именно в таком своем качестве она привлекает все большее и большее внимание и западного читателя.

Изображение совершенного мира будущего — генеральная тема нашей фантастики. Мир, в котором объединенная воля всех людей творит чудеса, представлен в нескольких произведениях рассматриваемого года. Среди них трудно выделить бесспорно центральное, поэтому хотелось бы начать обзор с переизданного романа «В простор планетный», принадлежащего перу старейшего советского фантаста А.Р.Палея («Детская литература»). Первое издание этого романа (1968) вышло с предисловием И.А.Ефремова, который написал, что роман «представляет собой научную фантастику в ее классическом, наиболее любимом мной виде утопии, пронизанном верой в светлое будущее человечества». И действительно, роман А.Палея написан в традициях ефремовской «Туманности Андромеды», только его время действия ближе к нам. Как и И.Ефремов, А.Палей показывает желаемое через уже свершившееся, сложившееся, как идеал, без изображения путей, к нему ведущих. На земном шаре отошли в прошлое социальные и классовые конфликты, ликвидирована преступность, воцарилась полнейшая сознательность. Самое тяжелое наказание — лишение провинившегося права трудиться. Конкретное применение этого наказания описано очень убедительно, мы понимаем — это и вправду суровая кара. Ее применяют к руководителю проекта освоения Венеры Пьеру Мерсье, для которого в какой-то момент увлечение или даже ослепление своим грандиозным замыслом отодвинуло в сторону судьбы отдельных людей, и первые разведчики клокочущей планеты погибли. Но несчастье не остановило энтузиастов-первопроходцев, которые, осуществляя мечту Циолковского, делают первый шаг в расселении земного человечества по космосу.

Еще ближе к нам люди из повести И.Дручина «Пепельный свет Селены» (Кемеровское книжное издательство). Точнее — это но повесть, а цикл рассказов о четверке отважных и сметливых покорителей космоса, сначала студентов соответствующего вуза, а затем молодых специалистов, осваивающих лунную целину. Если искать литературных связей, то, пожалуй, перед нами четверка близких родственников славного пилота Пиркса, как бы повторивших его жизненный путь и с не меньшим блеском выпутывающихся из различных передряг. Достоинство книги в том, что она сосредоточивает внимание читателя не на самих приключениях, а на отношении к ним героев — главных и не главных. Пусть даже члены нашего маленького коллектива не слишком отличаются друг от друга; коллективный портрет, несомненно, удался.