Зов ягуара - Гроф Станислав - Страница 40

Крис чувствовал растущее беспокойство, будто чьи-то невидимые руки вырывали его из привычного рационального мира и увлекали в сумеречную зону метафизики. Необходимо было срочно сменить тему разговора, и он, отвернувшись от черепа, спросил:

— А что стало с черепом Митчеллов-Хеджесов? Об этом что-нибудь известно?

— Около шести лет он хранился в подвале маленького филиала Американского банка в Милл-Вэлли, старомодного пригорода Сан-Франциско. В это время Фрэнк Дорланд жил на Панорамном шоссе, живописной дороге, с которой открывался вид на Сан-Францисский залив, — она соединяет Милл-Вэлли с горой Тамалпэс и тихоокеанским побережьем. Все эти годы Дорланд упорно исследовал череп, пытаясь разгадать его тайну.

— И что же он с ним делал? — спросил Крис, надеясь позаимствовать кое-какие идеи для своих будущих исследований.

— Показывал сотням людей, от экстрасенсов, духовных учителей, психиатров и психологов до минералогов, кристаллографов, специалистов по электронике и инженеров. Он подвергал его всевозможным испытаниям в разных местах, в том числе и в Хьюлет-Пэкардовских лабораториях, — об этом я уже говорил. А еще проводил скрупулезные поиски в различных областях, которые могли иметь хоть какое-то отношение к кварцевым кристаллам и к черепу: исследовал религии и мифологии доиспанского периода, легенду об Атлантиде и шаманизм, НЛО и внеземной разум и еще многое другое.

— И чем все это закончилось? К какому выводу он пришел? — спросил Крис.

— Что нет никаких научных теорий, которые могли бы объяснить происхождение черепа и его воздействие на людей. Если только не расширить понятие «наука» далеко за пределы того, что принято подразумевать под ним сегодня. Думаю, все то, что Фрэнк Дорланд открыл, лично пережил и по разным случаям сказал, оставляет большой простор для толкований.

— Ты хочешь сказать, что у Дорланда вообще не было никакого мнения на этот счет, никаких предположений и гипотез?

— Он считал, что череп — творение какой-то развитой цивилизации, существ, обладающих мощным разумом и высшим интеллектом, — пожал плечами Мэт, возводя глаза к небу. — К тому же он явно полагал, что череп — это устройство, которое может устанавливать связь через пространство и время и даже с параллельными вселенными. Он подозревал, что создатели черепа могут наблюдать за нами через огромные глазницы и воздействовать на нас. Он только не был уверен, откуда идет это воздействие: с других планет, из других измерений или даже из других времен — из прошлого или, может, из будущего.

— Наверное, у него были не все дома, как ты думаешь? — неуверенно пошутил Крис, стараясь не принимать эту будоражащую историю всерьез.

— Это точно. Я не уверен, можно ли после опытов с черепом сохранить здоровье, рассудок и «научный» подход, — понимающе ответил Мэт. — У меня иногда бывает чувство, что единственная причина, позволяющая науке выглядеть такой трезвой и рассудительной, — это то, что она отгородилась от всех фактов, исходящих от парапсихологии, исследований сознания и других сходных областей. Наука просто отвергает и подавляет все, что грозит подорвать ее шаткие основы.

— Как средневековая инквизиция? — спросил Крис, вдруг почувствовав, что более широкий взгляд на вещи мог бы помочь ему отнестись к переживаниям, испытанным сегодня при работе с черепом, как к чему-то менее безумному и более приемлемому.

— Вот-вот, только средства стали чуть более цивилизованными. Теперь не обвиняют в ереси, не пытают, не сжигают на кострах, а просто подвергают общественному осуждению, ставят психиатрический диагноз и отправляют на принудительное лечение всякого, кто пережил нечто такое, что вызывает у ученых мужей беспокойство, — возмущенно посетовал Мэт. — Он невольно вспомнил близкого друга, который проводил необычные эксперименты и в результате попал в руки служителей традиционной психиатрии. Мэт не мог не винить их за то, что они сломали другу жизнь и довели его до самоубийства.

— В первой половине двадцатого века применяли электрошок, инсулиновую кому и лоботомию — процедуры, больше напоминающие методы инквизиции, — продолжал он. Потом пришло время фармакологического контроля над психикой, а сейчас это молекулярная биология, имплантированные чипы и электроды. А исследователей, пытающихся серьезно относиться к таким переживаниям и изучать их, обвиняют в легковерности, недобросовестных исследованиях, мошенничестве, шарлатанстве или душевной болезни — все зависит от характера и степени отклонения от «официальной линии партии».

— Сдается мне, что, если мы продолжим изучение черепа, нужно быть готовыми к идеологическому давлению и постараться смотреть на вещи непредвзято, — закончил тему Крис. Ему не терпелось дослушать до конца историю черепа Митчеллов-Хеджесов. — Так ты выяснил, что произошло с черепом дальше и почему Дорланд прервал свои исследования, если уж он был так им увлечен? — спросил он.

— После смерти своего неродного отца Анна Легюйон Митчелл-Хеджес купила отель в Китченере, штат Онтарио, и стала его управляющей. Поступок не совсем обычный, если учесть, что она унаследовала баснословное состояние лорда Митчелла-Хеджеса, который был очень богатым британским аристократом. Это не был обычный мотель-забегаловка. В своем кабинете Анна держала несколько действительно уникальных произведений искусства, например серебряный кувшин, принадлежавший королю Людовику Баварскому, и большое зеркало, в которое некогда смотрелась королева Мария-Антуанетта.

— С чего это она вдруг заделалась хозяйкой гостиницы? — удивился Крис.

— Однажды Анна сказала, что делает это в память о том времени, когда ее нашел «отец». Когда Фрэнк удочерил Анну, она была бездомной и голодной сиротой. Теперь она хотела давать еду и кров другим людям, как некогда пригрел ее отец.

— Что ж, это может стать причиной для того, чтобы держать мотель! Значит, она действительно любила отца?

— Еще как любила! Бульшую часть свободного времени Анна предавалась воспоминаниям, перебирая сотни вырезок из газет разных стран мира, в которых говорилось о приключениях, которые выпали ей и удочерившему ее Фрэнку за долгие годы. Вот они отправляются в плавания в экзотические страны, охотятся на акул и тигров, живут у индейцев Южной Америки, раскапывают доиспанские поселения…

— Она жила в Китченере одна? Так никогда и не вышла замуж?

— Нет, никогда — наверное, слишком привязалась к своему отцу. Психоаналитики назвали бы это сильным комплексом Электры, — сказал Мэт. — Думаю, после того как она прожила столько лет бок о бок с таким необыкновенным человеком, ей было очень трудно найти мужа, которые оправдал бы ее ожидания. Так или иначе, в 1970 году Анна внезапно попросила Фрэнка Дорланда немедленно вернуть ей череп. Наверное, ее обеспокоили слухи о том, будто он опасен и способен причинить вред.

— Что-то вроде проклятия Тутанхамона? — подсказал Крис.

— Да нет, вряд ли то, что беспокоило Анну, можно сравнить с проклятием Тутанхамона, — рассмеялся Мэт. — После находки черепа лорд Митчелл-Хеджес прожил тридцать лет. И хоть жизнь его была полна опасностей, ему удалось благополучно пережить восемь пулевых ранений и три ножевых удара. Думаю, Анну больше волновало, что кто-то может использовать череп в дурных целях.

— А где сейчас череп Митчеллов-Хеджесов? — спросил Крис, желая поскорее закончить разговор.

— У Анны он оставался очень недолго. Никакой информации о том, что произошло в действительности, я не нашел. Вероятнее всего, Анна почувствовала на себе странное воздействие черепа и испугалась. Короче говоря, она попросила доктора Фредерика Докстадера, первейшего в мире знатока искусства американских индейцев, поместить этот череп в Музей американских индейцев в Нью-Йорке, где он и находится по сей день.

— Все это очень увлекательно, Мэт, — сказал Крис довольно сухо, давая приятелю понять, что пора закругляться. — Я бы слушал тебя до полуночи, но нужно работать дальше.

Перед приходом Мэта Крис как раз собирался подвергнуть череп еще одной, особой процедуре. В экспедиции одной из его обязанностей была голографическая съемка всех найденных при раскопках предметов. Этот метод обладал рядом преимуществ и стал обычным в археологических исследованиях. Он помогал сохранять всю нужную информацию о предмете в случае утраты или повреждения оригинала. К тому же голограммы можно было разослать по всему миру другим специалистам, чтобы они начали работу над проектом, прежде чем к ним поступит сам предмет.