Зов ягуара - Гроф Станислав - Страница 80

— А были в твоем переживании какие-нибудь высшие организмы: птицы или млекопитающие? — поинтересовался Роберт, вспоминая собственное захватывающее переживание в Болинасе, когда полное слияние с китами и дельфинами заставило его отказаться от дальнейших опытов на животных.

— Конечно, были, — подтвердила Соко. — Самым впечатляющим было чрезвычайно убедительное тождество с беременной самкой кита, рожающей детеныша. Я до сих пор помню все ощущения, сопутствовавшие родам. Они были не человеческими, а явно китовьими. Это было поразительно, просто невероятно!

— А мое переживание во многом продолжало то внутреннее странствие, которое я предпринял в Колумбии, только на более высоком уровне, — заметил Крис. — Передо мной вставали видения невообразимых разрушений, апокалипсические картины конца света. Нет слов, чтобы описать масштаб запустения, которое я увидел, и ужаса, который испытал. На какой-то миг я решил, что кто-то нажал на кнопку и началась ядерная война. Но, к счастью, на этот раз я смог перенести увиденное вглубь и различить внутреннее и внешнее. Я понял, что переживание развивается в мифологическом мире. Это был архетип Апокалипсиса, а не картины материального мира.

— Ты упомянул, что это было продолжение твоего колумбийского переживания. В чем ты видишь связь между ощущением тождества с Христом и видением Апокалипсиса? — удивилась Лора.

— Когда я стал Христом и пережил собственную смерть на кресте и последующее возрождение, то понял, что я не материальное тело, а дух, — объяснил Крис. — А картины Апокалипсиса показали мне, что мир, в котором мы живем, это не материальный мир, как мы привыкли думать, а божественный, игра космического сознания. Царство Божье здесь, но люди не видят его. Мы должны пережить глубокое внутреннее преображение, чтобы узреть истинную природу реальности. Если что и разрушилось во время моего переживания Апокалипсиса, так это моя вера в реальность материального мира.

— Что дало тебе это переживание? — спросил Эд.

— Я пережил несколько важных прозрений, касающихся древних мистерий и всего, что связано со «смертью при жизни». Я понял, что переживание психодуховной смерти и возрождения — главная цель мистерий — освобождало посвящаемых от страха смерти. Оно в корне меняло их образ бытия в мире, помогая полнее жить в настоящем и радоваться жизни. Им удавалось преодолеть чувство отчужденности и обрести глубокую связь друг с другом и природой.

— Как жаль, что мы утратили эти обычаи! — сказал Майкл, с большим интересом слушавший рассказ Криса. — Технологическим обществам это пошло бы на пользу. Ведь всякий знает, что главные болезни современной эпохи — это отрицание смерти, страх собственной бренности, экзистенциальная тоска и глубокое чувство отчужденности друг от друга и от природы.

— Когда ты упомянул об отчуждении от природы, я вспомнила, что забыла рассказать нечто совершенно поразительное, — перебила Майкла Соко.

И стала рассказывать о том, что благодаря своей профессии всегда отличалась более острым экологическим восприятием, чем обычные люди. Но вчерашнее переживание глубокого тождества с разными биологическими видами вызвало у нее почти воинственное стремление защищать жизнь на планете. Оно переросло в решимость, которая живет в каждой клетке ее тела.

— Теперь я знаю, что это такое — быть рыбой в Эльбе и плавать в ядовитых отходах немецкой промышленности или тюленем на тихоокеанском побережье Соединенных Штатов, загаженном разливами нефти с буровых платформ, — говорила Соко. Ее лицо непроизвольно исказилось гримасой отвращения, по телу пробежала дрожь. — Знаю, что мы тесно связаны со всем живым и то, что мы делаем с природой, сказывается на нас самих.

Тут к беседе присоединился Мэт:

— Меня занимает вопрос, где могут храниться все эти переживания. Они явно не записаны в мозгу. Со мной произошло нечто ошеломляющее! Некоторые цепочки событий были филогенетическими по своей природе, в них участвовали наши предки-животные, населявшие Землю до появления хомо сапиенс. Я пережил тождество с некоторыми живыми организмами, которые вообще не имеют центральной нервной системы. А в довершение ко всему я наблюдал геофизические процессы до зарождения жизни на Земле и даже астрономические процессы, предшествовавшие образованию Солнечной системы.

— Что же дали тебе эти наблюдения? К какому выводу ты пришел? — спросил Роберт. — Эти вопросы преследуют меня с тех самых пор, как я пережил первый опыт с черепом. Все, что я, как мне казалось, знал о мозге и сознании, внезапно испарилось. Представь, насколько болезненно это было для ученого, посвятившего жизнь исследованию мозга!

— В свете этих переживаний и наблюдений все, что говорят в наших университетах о природе реальности, о сознании и мозге, — всего лишь сказки, не имеющие никакого отношения к реальности, — заявил Мэт. — Например, истории о том, что вселенная возникла сама по себе, без участия созидательного разума, или выдумка о том, что жизнь сама зародилась из влаги первобытного океана в результате случайного танца атомов и молекул.

— Есть и много других научных сказок, — добавила Соко. — Одна из них — теория Дарвина, объясняющая эволюцию видов просто случайной мутацией и выживанием сильнейших, без всякой направляющей роли творческого разума! Но самая невероятная из них — это странное утверждение, будто сознание есть продукт материи и что оно возникло каким-то непостижимым образом в результате сложных нейрофизиологических процессов в мозгу!

— Так ты пришел к какому-нибудь выводу о том, где могут храниться эти воспоминания? — повторил свой вопрос Роберт, решив не давать Мэту отклоняться от темы, казавшейся ему жизненно важной.

— Я знаю одну теорию, которая близка к тому, чтобы дать некоторые ответы на этот вопрос, — ответил Мэт. — Но она настолько невероятна и запредельна, что я никогда не воспринимал ее всерьез.

— Что же это за теория? Выкладывай, не томи! — настаивал Роберт, чье любопытство достигло предела.

— Около пятидесяти лет назад венгерский ученый Эрвин Ласло предпринял серьезную попытку сформулировать науку, объединяющую материю, жизнь и мозг, — объяснил Мэт. — Важной частью его теории был принцип самомодулирующегося субквантового вакуумного поля, которое он назвал пси-полем. Ласло рассматривал это поле как голографическую среду, которая кодирует на века все события, происходящие в пространстве—времени. Чтобы подробно изложить его идеи, необходимо углубиться в теорию, говорить об уравнениях Шредингера, преобразованиях Фурье, гиперпространстве Вилера, о солитонах и скалярных волнах и многих других специальных вопросах. Но ты хотел получить ответ, Роберт, и я его дал, как сумел. Если вас это заинтересовало, можно копнуть глубже.

— Если я правильно тебя понял, — продолжал Роберт, — Ласло считал, будто можно научно определить среду, способную голографически кодировать все, что когда-либо происходило в материальном мире. Это означает, что информация обо всех пространственно- временных событиях может быть извлечена из любого места в материальной Вселенной?

— Совершенно верно, — подтвердил Мэт.

— А сознание, где же оно вступает в действие? — настаивал Роберт. — Ведь именно сознание обладает способностью извлекать эту информацию, разве не так?

— Боюсь, если мы будем продолжать в том же духе, все остальные разбегутся, — запротестовал Мэт. — Я с удовольствием вернусь к этой теме, но в другой раз — с тобой и любым, кого она заинтересует. А сейчас скажу только, что Ласло рассматривал пси-поле как разновидность разума, некую обобщенную «психику», действующую в природе и в космосе. Если взять мозг и сознание, то, согласно его теории, пси-поле отвечает за связь между мозгами людей, а также между мозгом и окружающей средой.

— Раз уж мы заговорили о психике, давайте послушаем, что скажет специалист, — вставил Эд, указывая на Лео.

— Если я и считал себя специалистом в вопросах человеческой психики, то после пребывания в Доме Чинтамани это мнение, конечно же, в корне изменилось, — сказал Лео. — Такое ощущение, будто я потерял почву под ногами. Я больше не знаю, во что верить, и убежден, что понадобятся недели, а может, и месяцы, чтобы сжиться со случившимся. Мне, действительно, необходимо время.