Обрыв - Гончаров Иван Александрович - Страница 73

Бабушка немного хмурилась, шептала про себя: «Привередница, дикарка!» – но на своем не настаивала.

Равнодушный ко всему на свете, кроме красоты, Райский покорялся ей до рабства, был холоден ко всему, где не находил ее, и груб, даже жесток, ко всякому безобразию.

Не только от мира внешнего, от формы, он настоятельно требовал красоты, но и на мир нравственный смотрел он не как он есть, в его наружно-дикой, суровой разладице, не как на початую от рождения мира и неконченую работу, а как на гармоническое целое, как на готовый уже парадный строй созданных им самим идеалов, с доконченными в его уме чувствами и стремлениями, огнем, жизнью и красками.

У него не ставало терпения купаться в этой возне, суете, в черновой работе, терпеливо и мучительно укладывать силы в приготовление к тому праздничному моменту, когда человечество почувствует, что оно готово, что достигло своего апогея, когда настал бы и понесся в вечность, как река, один безошибочный, на вечные времена установившийся поток жизни.

Он только оскорблялся ежеминутным и повсюдным разладом действительности с красотой своих идеалов и страдал за себя и за весь мир.

Он верил в идеальный прогресс – в совершенствование как формы, так и духа, сильнее, нежели материалисты верят в утилитарный прогресс; но страдал за его черепаший шаг и впадал в глубокую хандру, не вынося даже мелких царапин близкого ему безобразия.

Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то есть красота ее характера, склада ума, старых цельных нравов, доброты и проч., начала бледнеть. Кое-где мелькнет в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм; феодальные замашки ее казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить ее ни веком, ни воспитанием.

Тит Никонович был старый, отживший барин, ни на что не нужный, Леонтий – школьный педант, жена его – развратная дура, вся дворня в Малиновке – жадная стая диких, не осмысленная никакой человеческой чертой.

Весь этот уголок, хозяйство с избами, мужиками, скотиной и живностью, терял колорит веселого и счастливого гнезда, а казался просто хлевом, и он бы давно уехал оттуда, если б… не Вера!

В один такой час хандры он лежал с сигарой на кушетке в комнате Татьяны Марковны. Бабушка, не сидевшая никогда без дела, с карандашом поверяла какие-то, принесенные ей Савельем, счеты.

Перед ней лежали на бумажках кучки овса, ржи. Марфенька царапала иглой клочок кружева, нашитого на бумажке, так пристально, что сжала губы и около носа и лба у ней набежали морщинки. Веры, по обыкновению, не было.

Райский случайно поглядел на Марфеньку и засмеялся. Она покраснела и поглядела на него вопросительно.

– Какую ты смешную рожицу сделала, – сказал он.

– Ну, слава Богу, улыбнулось красное солнышко! – заметила Татьяна Марковна. – А то смотреть тошно.

Он вздохнул.

– Что вздыхаешь-то: на свете, что ли, тяжело жить?

– И так тяжело, бабушка. Ужели вам легко?

– Полно Бога гневить! Видно, в самом деле рожна захотел.

– Хоть бы и рожна, да чтоб шевелилось что-нибудь в жизни, а то – настоящий гроб!

– Прости ему, Господи: сам не знает, что говорит! Эй, Борюшка, не накликай беду! Не сладко покажется, как бревно ударит по голове. Да, да, – помолчавши, с тихим вздохом прибавила она, – это так уж в судьбе человеческой написано, – зазнаваться. Пришла и твоя очередь зазнаться: видно, наука нужна. Образумит тебя судьба, помянешь меня!

– Чем же, бабушка: рожном? Я не боюсь. У меня – никого и ничего: какого же мне рожна ждать.

– А вот узнаешь: всякому свой! Иному дает на всю жизнь – и несет его, тянет точно лямку. Вон Кирила Кирилыч… – бабушка сейчас бросилась к любимому своему способу, к примеру, – богат, здоровехонек, весь век хи-хи-хи, да ха-ха-ха, да жена вдруг ушла: с тех пор и повесил голову, – шестой год ходит, как тень… А у Егора Ильича…

– У меня нет жены, стало быть, и опасности нет…

– А ты женись…

– Зачем: чтоб жена ушла?

– Не все жены уходят: хочешь, я тебе посватаю?

– Нет, благодарю; придумайте для меня другой рожон.

– Судьба придумает! Да сохрани тебя, Господи, полно накликать на себя! А лучше вот что: поедем со мной в город с визитами. Мне проходу не дают, будто я не пускаю тебя. Вице-губернаторша, Нил Андреевич, княгиня: вот бы к ней! Да уж и к бесстыжей надо заехать, к Полине Карповне, чтоб не шипела! А потом к откупщику…

– Это зачем?

– После скажу.

– Зачем, Марфенька, бабушка везет меня к откупщику – не знаешь ли?

– У него дочь невеста – помните, бабушка говорила однажды? так, верно, хочет сватать вам ее…

– Вот она сейчас и догадалась! Спрашивают тебя: везде поспеешь! – сказала бабушка. – Язык-то стал у тебя востер: сама я не умею, что ли, сказать?

– Э, вот что! Хорошо… – зевая, сказал Райский, – я поеду с визитами, только с тем, чтоб и вы со мной заехали к Марку: надо же ему визит отдать.

Татьяна Марковна молчала.

– Что же вы, бабушка, молчите: заедем?

– Полно пустяки говорить: напрасно ты связался с ним, – добра не будет, с толку тебя собьет! О чем он с тобой разговаривал?

– Он почти не разговаривал: мы поужинали и легли.

– А денег еще не просил взаймы?

– Просил.

– Ну, так и есть: ты смотри не давай!

– Да уж я дал.

– Дал! – жалостно воскликнула она.

– Вы кстати напомнили о деньгах: он просил сто рублей, а у меня было восемьдесят. Где мои деньги? Дайте, пожалуйста, надо послать ему…

– Борис Павлович! Не я ли говорила тебе, что он только и делает, что деньги занимает! Боже мой! Когда же отдаст?

– Он сказал, что не отдаст.

Она заволновалась, зашевелилась, так что кресло заходило под ней.

– Что ж это такое, говори не говори, он все свое делает! – сказала она, – из рук вон!

– Дайте же денег.

– Ты оброк, что ли, ему платишь?

– Ему есть нечего!

– А ты кормить его взялся? Есть нечего! Цыгане и бродяги всегда чужое едят: всех не накормишь! Восемьдесят рублей!

Татьяна Марковна нахмурилась.

– Нету денег! – коротко сказала она. – Не дам: если не добром, так неволей послушаешься бабушки!

– Вот деспотизм-то! – заметил Райский.

– Что ж, велеть, что ли, закладывать коляску? – спросила, помолчавши, бабушка.

– Зачем?

– А с визитами ехать?

– Вы не делаете по-моему, и я не стану делать по-вашему.

– Сравнил себя со мной! Когда же курицу яйца учат! Грех, грех, сударь! Странный человек, необыкновенный: все свое!

– Не я, а вот вы так необыкновенная женщина!

– Чем это, батюшка, скажи на милость?

– Как чем? Не велите знакомиться, с кем я хочу, деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю, везете, куда мне не хочется, а куда хочется, сами не едете. Ну, к Марку не хотите, я и не приневоливаю вас, и вы меня не приневоливайте.

– Я тебя в хорошие люди везу.

– По мне, они не хорошие.

– Что ж, Маркушка хорош?

– Да, он мне нравится. Живой, свободный ум, самостоятельная воля, юмор…

– Да ну его! – с досадой прибавила она, – едешь, что ли, со мной к Мамыкину?

– Это еще что за Мамыкин?

– А откупщик, у которого дочь невеста, – вмешалась Марфенька. – Поезжайте, братец: на той неделе у них большой вечер, будут звать нас, – тише прибавила она, – бабушка не поедет, нам без нее нельзя, а с вами пустят…

– Сделай бабушке удовольствие, поезжай! – прибавила Татьяна Марковна.

– А вы сделайте мне удовольствие, не зовите меня.

– Чудный, необыкновенный человек! Я ему сделай удовольствие, а он мне нет.

– Ведь под этим удовольствием кроется замысел женить меня – так ли?

– Ну, хоть бы и так: что же за беда: я ведь счастья тебе хочу!

– Почему вы знаете, что для меня счастье – жениться на дочери какого-то Мамыкина?

– Она красавица, воспитана в самом дорогом пансионе в Москве. Одних брильянтов тысяч на восемьдесят… Тебе полезно жениться… Взял бы богатое приданое, зажил бы большим домом, у тебя бы весь город бывал, все бы раболепствовали перед тобой, поддержал бы свой род, связи… И в Петербурге не ударил бы себя в грязь… – мечтала почти про себя бабушка.