Боярин - Гончаров Олег - Страница 78

– Да наш Добрыня ростом чуть пониже Святогора-хоробра будет, – поддержал его шустрый. – У него кулак, что твоя голова, а конь под ним такой, что как скакнет, так во-о-он там… за бором вмиг окажется. Он самого Змея одолел, а в Царь-городе с василисом сразился и паскудника этого побил. Нашенский он. Из рода Нискиничей! Ему сам князь Мал родителем! А ты его именем прикрыться захотел.

– Это откуда же ты такое выдумал? – спросил я.

– Так про это вся земля Древлянская гудом гудит. А на той седмице на торжище Баян про это бывальщину пел. Так пел, что ажник сердце зашлось…

– Теперь понятно, откуда у этих небылиц ноги растут, – ухмыльнулся я. – Наплел подгудошник с три короба, измыслил не рядышком, а вы, лопухи, уши развесили.

– Ты, гнида полянская, Баяна не тронь! – разозлился граничник, топором замахнулся. – Его сам Велес в маковку поцеловал! И не тебе, паскуднику, его хаять! А ну! Слазь с коня! Кому говорят!

– Эх, чтоб вас всех! – выругался я.

Не хотел я со своими в драку лезть, да, видимо, учить дураков придется. Тронул я коня чуть вперед, за ворот паренька шустрого подхватил, от земли оторвал. Тот от неожиданности палицу свою снова выронил. Затрепыхался, словно кутенок, руками-ногами дергает.

– Дивлянка! Дивлянка! – напарнику кричит. – Топором его! Топором супостата! Он меня, вражина, за шею захлестнул!

Смотрю, а Дивлян и вправду топором замахивается. Я паренька-то на него и пихнул. Покатились оба в калиновый куст, ругаются, барахтаются меж ветвей, а меня смех разобрал.

– Да, – говорю, – с такими воинами нелегко Святославу тягаться будет.

– Какие уж есть, – голос раздался, и из-за ствола соснового ратник вышел.

Этот и впрямь настоящим воином был. Доспех на нем справный, на голове шишак с брамицей, за спиной лук со стрелами, а на поясе меч висит.

– Что? – говорит. – Не признали тебя, Добрыня, сородичи?

– Никак не признали, – смеется Любава.

– Ну, здравы будьте, – поклонился нам воин.

– И тебе здоровья, Ярун, – соскочил я с коня да с товарищем старинным обнялся.

Тут и горе-граничники из куста выбрались. Уставились на нас, рты от удивления раскрыли. Стоят, глазами хлопают.

– Чего колодцы-то раззявили, не боитесь, что пыль налетит? – сказал им Ярун строго. – Эх, вы! Своих от чужих отличить не можете. И чему я вас только учил – ума не дам?

– Так ведь на нем кольчуга вязки полянской, и говорит он чудно, – стал оправдываться Дивлян.

– И вправду, Нискинич, – шустрый паренек как стоял, так на задницу и повалился. – Добрыня…

– Вставай, дурень, – Ярун ему говорит, – да палицу подними. Чего же она у тебя на земле-то валяется? Ты прости Оскола, княжич, – он ко мне повернулся. – Он у нас парень неплохой, только слегка с придурью.

– Чего это? – обиделся Оскол, поднялся быстро да дубину свою подобрал. – Я-то думал, что лазутчиков вражеских мы захватили, перестряли и ты нас за это похвалишь, а сам ругаешься.

– Я вас похвалю, – сказал я. – Хорошо граничье стережете. Нас заметили, так и других не пропустите. А то, что нас с Любавой не признали, так то не ваша вина, а наша. Давно мы в родных краях не были.

– И я тоже похвалить их хочу, – Любава со своего коника спешилась да суму седельную отворила. – Идите сюда, ребятушки, я вас сладеньким попотчую. Небось, изголодались совсем. А у меня тут пироги с черникой. Вкусные.

– Дозволишь, болярин? – подмигнул я Яруну.

– Пускай, – махнул рукой воин.

Так мы с Яруном и встретились. Его Путята на граничье послал, чтоб за Ирпенем пригляд иметь. В дозор с ним двое отроков напросились. Не ратники они – огнищанского сословия, но уж больно хотелось Дивляну с Осколом удаль свою доказать да геройство проявить. Похвально подобное рвение. Я же сам когда-то, мальчишкой совсем, с побратимами своими в поход на ятвигов увязался. Там и друзей потерял, и первую кровь вражью пролил, и сам рану получил. Только если бы не тот поход, я бы, возможно, любовь свою единственную впопыхах пропустил, а без любви и жизнь не в радость.

А пареньки смышлеными оказались, вон как лихо они нас с женой выследили. Правду сказать – не таились мы на родной земле, однако и не оказывали себя чрезмерно. Через Ирпень мы переправились на закате, и найти нас в потемках не так просто было. А они нашли. И за то получили благодар от меня: по куне серебряной. Оскол в денжке тут же дырочку проковырял, на тесемку с оберегами подарок приспособил и на шею повесил.

– От самого Добрыни подарочек получил, – осклабился он довольно и пирог Любавин прикусил. – Детям своим завещаю, а те внукам передадут от деда Оскола весточку.

– Ты прожуй вначале, – урезонил его Дивлян. – А то не только до внуков, а и до детей не доживешь. Ишь, рот-то набил. Поперхнешься, и поминай как звали, – и благодар мой старательно в калиту к себе положил.

От нас с женой пареньки гостинцев получили, а от болярина своего взбучку немалую.

– Что же вы, – ворчал Ярун, – на рожон-то полезли? Видели же, что воин при мече, а не крестьянский сын с вилами наперевес на наш берег вылез. Нужно было сразу мне докладывать, а не под копыта сломя голову бросаться. А если бы он вас порубил? Это вам не за сохой ходить, тут думать надобно.

– Ну, не порубил же, – Оскол отправил в рот новый кусок пирога.

– Эх! – махнул рукой болярин. – Видишь, Добрыня, с кем супротив дружины Святославовой выходить придется. Словно дубины стоеросовые, ни словом их не пронять, ни топором ошкурить – сырые да зеленые.

– Это ничего, – улыбнулся я. – Еще обтешутся.

Мы с граничниками ночь у костерка пересидели. От них и узнали, что как только Мал вернулся, так Путята звание хоробра и вольность свою в сторонку отложил и воеводой при князе стал. Что отец велел Зелене на Припяти заставы держать. Там войско Свенельдово собирается, оттуда и удара ждут. Что основные силы у Овруча сохраняют и город к осаде готовят. Что ратников можно по пальцам пересчитать, а вся надежда на ополчение огнищанское.

– Вот такие сосунки, как Оскол с Дивляном, первыми под мечами вражьими лягут, – шепнул мне болярин, когда сморило пареньков у жаркого костра, укрылись они плащами и задремали, а Любава уже давно уснула. – Жалко их. Это мы уж пожили, а им еще в Сваргу рано.

– Пожили? – Словно кошка мне по душе коготком царапнула. – Тебе тридцать-то минуло?

– Тридцать два стукнуло, – кивнул Ярун, – прошлой осенью.

– Так, может, не пришло еще время помирать?

– Разве же Марена спрашивать будет? – ухмыльнулся болярин. – Ей, безносой, все едино: хоть молодой, хоть пожилой, хоть старый. А по всему видно, что тридцать третью весну мне не встречать. Навалится Русь, так всем мало не покажется. Уж больно силы неравные. Нам-то с тобой не привыкать костьми ложиться, – вздохнул Ярун огорченно, – а мальцов жалко.

– Ты погоди, – сказал я ему. – Никому не дано свою долю наперед знать. Глядишь, и обойдется все.

– Ладно, – сказал Ярун. – Поживем – увидим. Пока спать надобно, а там что Даждьбоже даст…

Поутру мы дальше в путь отправились. Ярун с нами поехал. Нужно ему было с Путятой повидаться.

– А отроков одних оставлять не боишься? – спросил я его.

– Они же не дети, – ответил болярин. – Небось, в лесу не заблудятся. И потом, не вечно же мне у них в няньках ходить, пусть привыкают без опеки обходиться.

– Это нам только на пользу будет. Правда, дядя Ярун? – сказал Оскол.

– Ты тут не зубоскаль, племянничек, – взглянул на паренька болярин сурово. – Дивляна во всем слушайся. Я его за старшего оставляю. Понял?

– Как не понять, – закивал отрок. – Слышал, Дивлянка, что Ярун сказал? Так что я теперь тебя болярином кликать стану, – и засмеялся пуще прежнего.

– Не переживай, дядя Ярун, – сказал Дивлян. – Все у нас справно будет. Я Осколу спуску не дам.

– Поедем, Добрынюшка, а то солнышко уже совсем поднялось, – сказала Любава.

И мы тронулись, а отроки нам вслед помахали да и скрылись в лесу.