Полонянин - Гончаров Олег - Страница 52

Отослала она девок, рукой махнула, миг – и уже одни мы остались. Вот тогда и прорвало ее. На грудь мне кинулась, а у самой слезы в три ручья. Но тихо плачет, чтоб за стеной никто не услышал да в слабости княгиню не уличил.

– Случилось-то что? – я ее спросил.

– Святослав… – только и смогла она прошептать. И меня самого будто ножом по сердцу резануло.

– Что с ним? – А у самого перед глазами мальчонка встал.

Вспомнилось, как его Асмуд из боя на пепелище силком вытянул. Упирался он тогда, обратно в сечу рвался, а потом в шатер спать пошел.

– Неужто… – о самом плохом подумалось.

– Типун тебе на язык, – отстранилась от меня Ольга. – Живой он. Только, может быть, лучше бы было… – И язык прикусила.

– Ты толком говори. Случилось-то что?

– Гонец ноне прискакал…

– Это мне уже ведомо.

– Свенельд с сыном в засаду попали. Святослава в полон взяли, а брат… – И снова заплакала.

Неужто и впрямь Свенельда нет больше? Что-то мне в такое с трудом верилось. Хотя…

– У кого каган в плену?

– У самого Кури. Гонец говорит, что выкуп хан за него хочет. Будет ждать меня за Порогами, на Хортице, до конца травня месяца. [77]

А пока на цепь его посадил. Ну а не успею я, так он его жизни лишит. Ох, Добрынюшка, муторно мне. Что же делать теперь?

– До конца месяца считанные дни остались. Нужно ладью снаряжать, – сказал я, а сам подумал: «До Порогов доберемся, а там только конный путь. Иначе, пока ладью перетащим, время выйдет. Не успеем до конца месяца. И войско с собой не возьмешь. Только сотня Претича в Киеве. Так что Ольга к Куре все одно что голая пойдет. Навалятся печенеги и передавят», – а вслух сказал:

– Я с тобой отправлюсь. Мне так спокойней будет.

Ближе к вечеру того же дня мы отчалили. Тайно, чтоб особых пересудов в Киеве не поднимать. Ольга сама, я, восемь гридней-охранников, двадцать гребцов да Кот-конюх. Кому, как не ему, за конями на ладье следить? Двух гридней у светелки оставили, чтоб двери стерегли. Дескать, занедужила княгиня от дурного известия и видеть пока никого не хочет. А я Загляде с Малушей наказал, чтоб они молчали о дурной вести, а гонца в подклети заперли, чтоб язык не распускал до поры до времени.

Мы с Ольгой в одежи фряжские переоделись. Она их из скрыней своих достала. Какими путями они там оказались, то мне неведомо. Да и не до этого сейчас. Я порты и рубаху кожаную напялил, сапоги с голенищами высокими из воловьей шкуры толстой натянул, кинжал на кожаный опоясок с бляшками медными перевесил, на Хлодвига-побратима стал похож. А Ольга сарафан чудной на себя надела. Скучный сарафан оказался. Без прошв и вышивки. Плащи серые, из шерсти валянные, с клобуками глубокими наши лица надежно от посторонних скрыли. Так нам того и надобно. Тайным ходом мы из града вышли. Гридни вслед за нами сундук с добром вытащили, из тех трех, что для Иосифа готовили, но тогда двумя обошлись, а этот вот для какой беды теперь пригодится.

Ладья нас за Козарами поджидала. А я нервничал. Как мы через посады с ношей своей пройдем? Обошлось все. Никто и внимания не обратил на гостя фряжского, что на Русь приперся, да еще с рабыней и с охранниками нанятыми, что добро его вслед волокут. Не удивить Козары купцами заморскими.

Добрались мы до берега. На ладью погрузились. Отчалили. Только тогда Ольга вздохнула. И вздох у нее получился тягостный. Где же это видано, чтоб правительница из стольного града своего могла лишь тайно выбраться?

А чуть ниже по течению мы Кота с конями подобрали. Он-то их уже на вольные травы выгнал. Но оставил он с табуном младших конюхов, а сам восемь боевых коней и кобылку Ольгину к нам погнал. И придется теперь коникам, вместо того чтоб по лугам скакать, в ладье качаться. Заартачились они было, не захотели с твердой земли на ладью шаткую переходить, но конюх их уговорил. Мастак он был с конями управляться. Сызмальства при конюшне обитал. Чуяли его кони, и он их чуял. Потому и слушались.

Погрузили коней, дальше пошли, а тут уж и темнеть стало. И хоть ночи теперь короткие, только как же в темень ладьею править? Противилась княгиня, вперед рвалась, на выручку сыну спешила, однако уговорили мы ее. Как совсем стемнело, так и к берегу на ночевку пристали.

Всю ночь княгиня у костра просидела. Глаз не сомкнула. За сына переживала. Я к ней сунулся было. Утешить хотел. Только как в таком случае слова найти, чтоб у матери сердце щемить перестало? Потому и стерпел я, когда она на меня наорала, когда холопом никчемным обозвала. Я ведь холоп и есть. И с этим ничего не поделать. Стерпел даже, когда она отца моего грязью поливать начала. Мол, если бы был жив сейчас Ингварь, такого бы сроду не произошло. Стерпел и подале отошел. Чтобы с горем своим она побыла. Так и сидела она одна до самого рассвета.

А как только рассвет забрезжил, тут на нас разбойнички и навалились…

И вот теперь мы стояли над поверженным предводителем, на груди которого, прямо под сердцем, были выжжены большой крест и рыба.

Действительно. Чего-чего, а такого ни я, ни Ольга не ожидали. Чтоб христианин на княгиню убийц натравил? Зачем?

– Как же так?! – всплеснула руками Ольга.

– Княгиня! – от леска голос раздался. Повернули мы головы в сторону леса, а оттуда двое гридней мужичка волокут. Тот упирается, вырваться хочет, но крепко его воины держат, руки ему заломили.

– Сейчас и узнаем все, – сказал я.

– Вот, – бросили они мужичка к ногам княгини. – Как заваруха началась, он гребца рогатиной ткнул, а потом в лес кинулся. Спрятаться, видать, хотел.

Захныкал мужичок. Возле ног княгини ползать начал. Все старался чебот ей поцеловать.

– Не губи, матушка, – причитал он. – Дома детушки малые с голодухи пухнут.

– Так чего же ты, заместо того чтоб детей накормить, на кровавое дело подначился? – пнул мужичка ногой гридень.

– Погоди, – остановила его Ольга.

А я над разбойником нагнулся, схватил за шкирку да тряхнул как следует.

– Рассказывай, душегуб! – закричал я на него. – Кто вас подговаривал на княгиню напасть?! Не то сейчас костер раздуем да огнем тебя пытать начнем!

– Как княгиню? – совсем мужичок растерялся. – Он же нам сказал, что она лазутчица Цареградская. В Киеве все колодцы отравила, а теперь на встречу с печенегами спешит, – затараторил он скороговоркой.

– Кто он? – перебил я его, а чтоб соображал быстрее, затрещину ему отвесил.

– Так ведь Претич. – Мужичок совсем сник.

– Какой Претич? – изумилась Ольга.

– Сотник княжеский, – ответил мужичок.

– Вот ведь скотина! Смерд! Змий ползучий! – разозлилась княгиня. – Я его из грязи подняла, а он…

Что-то не укладывалось у меня голове. Пока Ольга ногой топала да на сотника своего ругалась, я все вспомнить пытался: уезжал ли Претич из города?

– Не гневайся, княгинюшка, – вновь застонал разбойник. – Ведь не знали мы…

– Когда он приезжал? – насел я на него. – Куда уехал?

– Кто? – мужичок на меня уставился.

– Сотник. Претич.

– Да никуда он не уехал, – пожал плечами тот. – Вон он лежит, – кивнул он в сторону предводителя, – убитый вами.

– Он?! – показал я рукой на мертвяка.

– Точно, он, – закивал головой разбойник. – Вчера он к нам в деревеньку прискакал. Говорит: я, дескать, сотник Претич, княгиней к вам за подмогой послан. В городе силы воинской почти не осталось, а нам надобно бабу страшную перехватить, которая колодцы все отравила, собак дохлых в них набросала. Дескать, выманили ее из Киева. Наврали, что дите ее, змеюкино, к нашим в полон попало. Свенельд с каганом Святославом его на цепи держат. Он ведь, слышь, чадами православными питается. А коли мы бабу эту одолеем, так княгиня Ольга деревеньке нашей ругу за пять лет простит. Ну, мужики у нас смекнули да рогатины медвежьи достали…

– О чем это он? – Ольга никак не могла понять, что там мужичок бормочет.

– Вот что, княгиня. Пойдем-ка в сторонку отойдем, – шепнул я ей.

77

…на Хортице, до конца травня месяца… – Хортица – остров за днепровскими порогами. Название острова связывают с именем бога Солнца, Хорса. Травень – май.