Звездное тяготение - Горбачев Николай - Страница 36

Он качал головой. "У них – свое, у тебя – свое", – успел я подумать и почувствовал рядом локоть Сергея.

– Давай подвинься. Не тебе, а нам надо дуться, как мышам на крупу! – он решительно взялся за массивное звено цепи.

В душе был благодарен ему: уходился – мокрый, будто котенок.

Покончив с цепью, отправились в курилку – Долгов смилостивился на перекур.

Выкурил я папиросу раньше всех – сидеть среди веселых, беззаботно сыпавших шутками солдат не хотелось – не было настроя. Да и торопился: надо начинать проверки пульта управления. Поднялся. Долгов покосился:

– Проверять пульт?

– Да.

И не успел я шагнуть, как он обернулся к Рубцову:

– Надо помочь…

Рубцов, отбросив окурок, взвизгнул:

– Он же талант, мастер, товарищ сержант! Ему раз плюнуть одному!

Долгов сердито засопел, мрачно выдавил:

– В отличном расчете ведь. И считаться, Рубцов, твое – мое… Не понимаете? Обещание дали по моральному кодексу поступать.

– Какое уж отличное! – прыснул вдруг Рубцов. – Талантов бы поменьше! Лафа! Фортели выкидывает, мордой об забор всех провез, а с ним панькаются.

– Перестаньте!

Меня будто окатили кипятком из выварки: с каким удовольствием закатил бы плюху, чтоб звон пошел по парку из конца в конец! Но тогда мне совсем была бы хана: чтоб со мной сделали – не знаю. Уже не слушая, что там будет дальше, в несколько шагов очутился возле установки, рванул люк, скользнул в боевую рубку. Минуту или две сидел на железном сиденье – колотило всего, точно в лихорадке. Потом подлез в пространство между дном установки и выступом устройства управления. Тут было узко и тесно, густая смесь запахов – масла, краски, приторно-сладкого ацетона – забивала дыхание. Обычно эту работу делали вдвоем, попеременно работая в тесной, удушливой щели.

В полутемноте орудовал то ключом, то отверткой, задыхаясь от тесноты и тяжелого воздуха, и вскоре весь взмок. Пот застилал глаза, я сдувал его, он липкими, мерзкими ручейками стекал по лицу за воротник гимнастерки. В затылке отдавалась злая мысль: "Сделаю все сам. Только сам…"

Открылся люк и вместе со светом, плеснувшим мне в глаза, в проеме показался Рубцов.

– Помогать, талант, приказано!

– Иди ты отсюда… – у меня даже перехватило дыхапие. – Обойдусь без помощников. Закрой люк с обратной стороны! Ну!

Я выкрикнул все это не своим, а каким-то чужим голосом, хриплым, точно простуженным. Вытаращив по-сычиному глаза, Рубцов, согнувшись, скользнул с установки на землю.

Закончив работу, с трудом открыл тяжелый люк, вывалился из рубки. С минуту глотал предвечерний, уже настоявшийся прохладой воздух. Потом, как полупьяный, шагнул за установку, собираясь выйти из парка. В голове стоял звон, будто там тонко, мышино зуммерила рация Уфимушкина; в глазах рябило, расплывалось все нечеткими пятнами, и поэтому не сразу заметил возле установки солдат. Они стояли кучкой, при виде меня расступились и, выстроившись стенкой, загородили дорогу. Все это было неожиданным. Опешил, останавливаясь и теряясь в догадках: что это значило? Тем более показалось странным, что лица у солдат были строгими, словно они готовились задать мне трепку, и только у одного Рубцова почему-то голова на втянутой в острые плечи шее была безвольно опущена.

– Давай, Рубцов, мы ждем, – тихо, не глядя ни на кого, проговорил Долгов, стоявший ближе к установке.

Кто-то из солдат подтолкнул Рубцова легонько вперед, и он, сделав робкий шаг навстречу мне, все так же, не поднимая головы, сучил неловко пальцами рук, повисших вдоль туловища.

Но вдруг поднял голову, трепыхнул неуклюже руками, как обломками крыльев:

– Кореши! Братва! Ну что вы? Я же ничего… Ну что такого? – озирался с каким-то испугом и жалкой улыбкой. – Пусть скажет: хотел же вместе работать… И насчет наводчика…

– Ты брось это – "братва, кореши", шесть тебе киловольт! Все, как есть, сознавайся, извинись.

– Быстро затухаешь – качество низкое…

– Какой человек! Зачем вертел-крутил? Руль менять надо.

– Ждем, Рубцов.

Будто очнувшись, Рубцов неуверенно поднял на меня глаза.

– Ты… вот что, – глухо заговорил, подыскивая, видно, с трудом слова. – Извини, пожалуйста… Не по-товарищески поступил. Ну… плохо. Ты же слышал, знаешь… И раньше было, в классе… – Рубцов вдруг улыбнулся виновато, жалко, точно пришибленный щенок. – Правильно товарищи говорят, из-за зависти глупой было: мол, пришел и сразу в наводчики. Да еще безобразничает, думал… Но верно: за плохое спрашивать, а хорошее – тоже замечать. Больше не будет такого…

Он сунул руку, затряс, сжав мою ладонь, солдаты заулыбались, говорили что-то одобрительное, но я не слушал: в горле – горячая картофелина. Еще не хватало зареветь. Расклеился ты, Гошка Кольцов!

До позднего вечера грузили на товарной станции установки, ракеты, ящики с оборудованием, полевые кухни – эшелон уходил рано утром. Уезжал я оттуда с последней машиной. Редкие лампочки на столбах без традиционных железных козырьков мертвенно-тускло освещали пустынные улочки. Ладони у меня пекло, саднили набитые ранки на руках (не заметил, когда и случилось), кровь смешалась с пылью, засохла, боль дергала прямо за сердце. Работал я опять со злостью и остервенением, будто кому-то и что-то хотел доказать. А кому? Что? И зачем? Впрочем, все эти дни после гауптвахты у меня была какая-то удивительная потребность что-то делать, не оставаться одному, даже сам напрашивался на всякое дело: чистить картошку на кухне, работать в парке, мыть и натирать полы в казарме. Возможно, потому, что хотел забыться, не думать о том, что ждало меня впереди. Но ясно: проработка не закончилась, учение только оттягивает ее – предстоял суд общественности, разбор по комсомольской линии. А то еще и на трибунал повернут… Гнал в сторону мысли о Наде: не она – так неизвестно, случилось бы все? А может, вся ее строптивость – повод дать от ворот поворот? И слова, какие говорила потом, – простая дань такту и вежливости? Иди посмотри, что у нее там! Еще посмеется, узнав, что "отхватил рябчиков".

Машина проезжала мимо освещенной вывески магазина, он был открыт. Вспомнил: нечего курить, сигареты кончились. Забарабанил по железной обшивке кабины.

– Ладно, встану за углом, – пообещал шофер.

Я выпрыгнул из кузова, перебежал дорогу. Удивленно, с улыбкой смотрела на меня разбитная, полная продавщица, подавая сигареты. И только когда выходил уже, со смехом окликнула:

– Где это тебя, парень, так? Аль домовым был, трубы проверял?

В застекленной открытой половинке двери увидел свое отражение: висел углом вырванный клок на подоле рабочей из "хэбе" гимнастерки, на коленках черные эллипсовидные отпечатки, будто ползал в грязи; лицо – в пыли, брови, ресницы – рыже-мучные, резко белели яблоки глаз. Словом, выглядел смешным, жалким, будто меня только что вываляли на проселочной дороге.

По тротуару к машине почти побежал. Было совсем темно: на столбе, маячившем у дороги, лампочка не горела, в целом ряду окраинных домиков свет еще не зажигали, и окна отсвечивали мертво.

В темноте кого-то обогнал. Какую-то парочку. Бросилось в глаза – шли не очень близко друг к другу и почему-то молчали. Когда я уже на несколько шагов опередил их, в голове запоздало высеклось: офицер! Я не успел сообразить, как поступить. Самое верное – продолжать так же быстро идти. Авось… И тогда меня точно стегнули прямо по спине:

– Товарищ рядовой! Солдат!

Голос знакомый, но тембр – металлический, раздраженный. Старший лейтенант Васин! И… Надя?! Чем-то острым, с головы к земле, пронзило меня, заложило уши – голос старшего лейтенанта притушился:

– Почему не отдаете честь?

И тут, как только бывает в кино, рядом в доме осветилось окно, желтый пучок света выхватил тротуар, дерево, возле которого я стоял, и их обоих… Да, это были они. Васин и Надя. С портфелями. Успел отметить: у старшего лейтенанта портфель был добротный, желтой кожи.