Джура - Тушкан Георгий Павлович - Страница 135

135

— Потом, потом! — закричал Муса и повел Джуру в дом. Большая комната наполнилась людьми. Кучак усадил Джуру на ковер, подложил подушки, сел рядом и взял в руки дутар. — Что ты делаешь! Накорми, а потом пой! — рассердился Чжао. — Правильно! — поддержал его Муса.

— Эй, Биби, Биби! — позвал Кучак. — Свари плов для гостя. — Как, — удивился Джура, — ты позволяешь женщине варить плов? Ты?

— У меня теперь более важные дела, — гордо сказал Кучак и не спеша развернул перед Джурой газету. Со страницы газеты на Джуру смотрело строгое и самодовольное лицо Кучака. — Это я, — сказал Кучак, — я, манасчи Кучак. А здесь, ниже, написано о том, как я помог поймать Кзицкого…

Кучак приготовился рассказывать. Тогда Биби, не выдержав трескотни Кучака, сказала ему по-русски:

— Пой, ласточка, пой!

Все засмеялись. Кучак рассердился, потому что эти слова он сам сюда привез, а теперь все его дразнят.

— Пей! Ты батыр! — сказал Муса, подавая Джуре большую деревянную чашку с кумысом.

— Пей, батыр, кизил-аскер! — закричали все присутствующие. Джура взял от Мусы пиалу и обвел всех глазами. — За хорошую жизнь пью, за вас пью, киргизы, за то, чтобы вы все стали достойными членами великого рода большевиков, — сказал Джура и выпил пиалу до дна.

Кучак ударил по струнам.

Зейнеб сидела на ковре с отсутствующим взглядом и словно прислушивалась к чему-то, что звучало издалека. Стоило Джуре повернуть к ней голову, она обращала к нему глаза, светившиеся таким счастьем, какого он до сих пор не встречал в глазах у других людей.

Люди безмолвствовали, и только клекот горных орлов да шум далекого водопада врывались в песню.

А Кучак пел:

Песня звонкая летала, Песня чудная носилась Высоко над облаками. Путешествуя по миру, Песнь устала и спустилась Ночевать в кишлак памирский. Много, множество киргизов Собирались к дивной гостье Слушать сказки, песни, джиры… Много тысяч каим, улен И историй сохранили И запомнили киргизы. А из дальних летних стойбищ Поздно ночью приезжали И узбеки и казахи, Но всего не услыхали. Лишь концы прекрасных звуков Увезли они с собою. Песнь киргизов полюбила, Песнь киргизов навещает На Тянь-Шане, на Памире. На джейлау изумрудных, Где кумыс течет рекою, Где играют на дутарах, Где дымится жирный плов. Слушайте меня, Кучака! Я спою вам о минувшем — То, о чем шумит ковыль. То, о чем звенит нам ветер В черепах врагов убитых, То, о чем гремят нам реки В неприступных дебрях гор, То, о чем козлу седому По утрам свистит улар. Я спою вам о прошедшем: Как в горах Биллянд-Киика Басмачи нас окружили, Били, мучили огнем, Как Джура зажегся гневом, Поклялся им мстить до смерти. Был Балбак, богатый, хитрый, Был Тагай — басмач опасный, Был Казиски, был Шараф. Кишлаки тогда пылали, Трупы землю устилали, Кровь текла вместо воды. Где они? На бранном поле. Их уж нет, мы на джейлау Плов едим и пьем кумыс. Снова солнышко нам светит, И гроза умчалась вдаль. Жить я начинаю снова, Сердце радость обрело. Буду славить я Джуру, Буду петь о нем я песни. И о мудром Козубае Я сложу огромный джир. Пусть все знают о Максиме: Провести он может черта! Слушайте ж меня, Кучака! Слово, стань мечом моим!