Проклятие любви - Гейдж Паулина - Страница 123

Эйе с трудом смог высидеть до конца жалкую пародию на погребальную трапезу, что была устроена на коврах перед гробницей, но ради благополучия ка Сменхары он все же заставил себя проглотить кусок. Хоремхеб и Тутанхатон обсуждали охоту на львов, запланированную на следующий день. Придворные и женщины гарема сидели, развалясь, под своими балдахинами, бросали в песок гусиные кости и заигрывали друг с другом. Анхесенпаатон стояла на коленях рядом с сестрой, уговаривая Мериатон съесть гранат или выпить сладкого вина, но, отщипнув только кусочек, предписанный ритуалом, та села, уперев подбородок в колени, прикрытые прозрачной синей тканью, и принялась смотреть, как жрецы запечатывают гробницу Сменхары. Когда собравшиеся наконец начали возвращаться к своим ладьям, Эйе с огромным облегчением поднялся со своего места. Ему было стыдно за собравшихся, и за себя в том числе.

Он проснулся, едва рассвело, все еще с напряжением в груди, и в сером утреннем свете увидел перед кроватью своего управляющего, стоящего на коленях. Ладья была неподвижна. За парчовым пологом каюты ровно дышал во сне Тутанхатон. Эйе с трудом поднялся и сел в постели, чувствуя жжение в глазах.

– В чем дело?

– В гареме что-то случилось, носитель опахала, – тихо проговорил слуга. – Военачальника разбудил хранитель дверей гарема, и он просит тебя прийти.

– Хорошо. Подними моего личного слугу. Если фараон проснется, скажи, что я вернусь так скоро, как только смогу.

Сонный слуга одел его, и, взяв с собой стражника, Эйе по сходням спустился на берег и пошел вдоль канала. Войдя через подгнившую садовую калитку, он пересек лужайку гарема. В свете раннего утра она казалась не такой заброшенной. Обширное озеро напоминало запыленную чашу, но за большим садом и еще одной стеной взгляду открывался маленький зеленый оазис: слуги до сих пор ухаживали за участком земли гарема. Здесь остались женщины, брошенные Эхнатоном за ненадобностью, они лениво влачили свое существование, тускло проживая пустые, бесконечно тянущиеся дни. Большинство из них были пожилыми, некоторые совсем старухи, оставшиеся в гареме со времени правления их господина, Аменхотепа Третьего; они жили все эти годы на средства, присылаемые из Ахетатона. Никто из них уже не рисковал уходить далеко от своих покоев.

Хранитель рассеянно приветствовал Эйе у входа и проводил в покои, спешно приготовленные для Мериатон и ее сестры. Не успел он дойти до комнаты, как ему навстречу с пронзительным криком выбежала Анхесенпаатон. Бросившись к нему, она спрятала лицо у него на груди.

– Мериатон умерла, – рыдала она. – Они отрезают ее волосы!

Хотя Эйе и не собирался останавливаться и утешать ее, ноги вдруг отказались повиноваться ему. Он живо вспомнил, как сам стоял на коленях перед ложем, Тейе и рука его тянулась за ножом, чтобы срезать ее рыжий локон. Он разом понял все. Отпустив пальцы внучки, он сдержался, чтобы не оттолкнуть ее.

– Отведите ее куда-нибудь, где потише, и дайте выпить вина, – приказал он хранителю и, не обращая внимания на крики Анхесенпаатон, поспешил по коридору.

Дверь в опочивальню Мериатон была открыта, и оттуда доносился возбужденный гул женских голосов. Испуганная служанка, увидев его в дверях, бросилась к его ногам.

– Не наказывай меня, о великий владыка! – рыдала она. – Царица не позволила мне спать вместе с ней в комнате! Она прогнала меня!

Эйе больше не мог себя сдерживать. Он отшвырнул девушку с дороги и принялся с проклятиями расталкивать размахивающих ножами женщин. Многие уже сжимали в кулаках срезанные пряди волос Мериатон. Когда он пробрался к ложу, в нос ему ударил сладковатый запах крови, и он ощутил, что его сандалии прилипают к полу. Женщины отступили.

Мериатон лежала на спине. Сначала Эйе подумал, что ее ночная сорочка испачкана землей, но секундой позже он понял, что она в крови. Простыня тоже была в кровавых пятнах, матрас пропитался кровью. Кровь залила всю подушку и стекала с руки на пол. Эйе никогда еще не видел такой жестокой кровавой сцены. А в центре ее было лицо Мериатон, покрытое бурыми пятнами, однако безмятежно спокойное. Эйе подошел ближе. Из-под кровати виднелась рукоятка ножа слоновой кости. Он взглянул на руки покойной. Она не перерезала себе вены. Присев на корточки, он приподнял то, что осталось от ее черных волос, и увидел на шее чуть пониже уха аккуратный глубокий разрез. Он не смог подняться сам, пришлось опереться на матрас возле ее бледной щеки. Внезапно наступила тишина. Эйе обернулся и увидел, что в комнату вошел Хоремхеб и женщины одна за другой, кланяясь, выскальзывают за дверь.

– Тебе следовало оставить здесь охрану! – закричал на него Эйе. – Посмотри, что они сделали с ее волосами!

– Я вышел только на несколько минут, – ответил Хоремхеб. – Я не привел своих людей, потому что не ожидал такого. Гарем охраняет лишь горстка стражников, и я выскочил, чтобы удостовериться, что никто не покидал этих покоев. – Он перевел дыхание и, сделав над собой усилие, продолжил: – Ты сам видишь, что это похоже на убийство.

– Она была плотью от плоти моей! – взвыл Эйе. – Кровь моей семьи пропитала эту комнату! Это твоих рук дело!

Хоремхеб был явно ошарашен.

– Я не причинял ей вреда, – горячо запротестовал он. – У меня не было на то причин.

– Ты довел ее до этого. – От подступившей дурноты его взгляд затуманился, он силился выпрямиться. – Надеюсь, ты удовлетворен. Она – самоубийца. Ее нельзя бальзамировать. Ее ка потеряно. Ее нельзя даже хоронить. Хоремхеб…

Со стыдом он осознал, что плачет.

Хоремхеб подошел к нему и взял его под локоть. Услышав звук открывающейся двери, они оба подняли головы и увидели широко раскрытые глаза и разом побледневшее лицо Тутанхатона. Эйе, спотыкаясь, шагнул вперед. Хоремхеб бросился к мальчику, со стуком захлопывая за собой дверь, но было слишком поздно. Тутанхатон повернулся к стене, и его вырвало. Никто не осмеливался прикоснуться к нему. Он вытер губы подолом юбки.

– Меня разбудили крики Анхесенпаатон, – прошептал он. – Женщины, которые кланялись мне у входа, держали пряди волос. – Он положил дрожащую руку на плечо Эйе. – Дядюшка, – глухо сказал он, – поэтому я ношу на шее локон своей матушки? – Не найдя, что ответить, Эйе кивнул. Тутанхатон было захныкал, но быстро взял себя в руки, сознавая, что мужчины молчаливо наблюдают за ним. – Я начал свое правление в крови, – сказал он. Убрав руку с плеча Эйе, он, пошатываясь, вышел из комнаты.

Тело Мериатон обернули в белое полотно и предали реке. Жрецы, как ни сочувствовали и ни стремились угодить юному богу, от которого зависело, вернутся ли к ним их богатства, не осмелились захоронить ее по обычаю. Стоя на берегу рядом с теми, что собирались бросить в воду цветы вслед телу с привязанным к нему тяжелым грузом, Эйе осознал, что никогда не простит этого ни Хоремхебу, ни себе. Потому что, несмотря на слова, которые он в отчаянии бросил военачальнику у постели мертвой Мериатон, он понимал, что должен разделить с ним ответственность за ее смерть. Он хотел избавиться от Сменхары так, чтобы при этом не пострадали его принципы. Он оказался трусом, неспособным практически осуществить свои намерения, и втайне испытал облегчение, когда Хоремхеб взял на себя риск совершить деяние, которое не осмелился совершить он сам. Он почему-то решил, что все трудности закончатся с уходом Сменхары. Теперь же последствия содеянного Хоремхебом устрашали его, и, глядя, как Анхесенпаатон, пытаясь утешить, обнимает Тутанхатона за плечи, а Хоремхеб подходит к берегу, чтобы тоже бросить в воду свои цветы, он начал задумываться, какие еще непредвиденные события повлечет за собой преступление, в которое он оказался втянутым, когда пожелал избавиться от племянника. Эйе ненавидел военачальника за горе, которое тот причинил его семье, он осознавал свою вину, но еще он страшился хладнокровия Хоремхеба, благодаря которому тот был способен на подобные деяния. Уверится ли он еще больше в своей безнаказанности, избежав возмездия? – размышлял Эйе. Он едва мог выносить присутствие этого человека, и, как только Тутанхатон повернул к своей роскошной ладье, Эйе, сбежав от всех, последовал за ним.