Ночь молодого месяца (сборник) - Дмитрук Андрей Всеволодович - Страница 41

Внезапно Хельга резко осеклась, побледнела, уронила руки. Будто вечерний ветерок тронул разгоряченные лица гостей. Будто темная птица скользнула над столом, Но ни ветерка, ни птицы не было. Все почему-то оглянулись на Виолу. А та, полуобняв ошеломленную Хельгу, доверительно сказала капитану:

— Простите ее, Дьюла. Те, кто родился в наше время, не считают нужным сдерживать свои порывы.

— Так ведь зла не видели, оно и понятно… — ответил, утирая пот, сразу протрезвевший Фаркаш. — Но я теперь понимаю, что насчет меня вы правы. Своим умом надо прийти…

Ларри бережно повернул к себе голову Хельги, и девушка, облегченно закрыв глаза, прижалась лбом к его плечу. Из полутьмы вынырнул огромный Роман с подносом, стал расставлять чайные причиндалы — тонкие, как мыльный пузырь, чашки, пузатую сахарницу с чернеными серебряными щипцами. Он уже взялся за ручку фарфорового чайника, когда его вдруг удержала Виола.

— Хватит пока, — сказала она неожиданно громким, озорным голосом. — Дадим отдохнуть тамаде, гости дорогие? А заодно своим челюстям и глоткам… Хочу танцевать!

И тут же серебристый, ниоткуда идущий, паутинно-нежный свет окутал стол, и миндальное дерево, и плиты двора — до той черты, где были они взломаны корнями сада. Виола легко соскочила со скамьи и встала, запрокинув голову и подняв руки. Замшевая куртка, ковбойка с расстегнутым воротом, джинсы под ремень и пыльные сапожки — все растаяло. Фаркаш едва успел отвернуться. Спустя секунду он понял, что никто не следует его примеру. Он снова взглянул на именинницу и увидел, как разворачивается, покрывая до полу длинные смуглые ноги, темно-синее открытое платье. Поведя обнаженными плечами, Виола достала из воздуха и приколола к лифу шафрановую розу; покачалась на каблуках лакированных туфелек, сделала пробный поворот. У края освещенного круга, на фоне сразу сгустившейся мглы, мелькнула словно отлитая из стеарина узкобедрая фигурка Хельги, облекаясь бледно-сиреневым платьем в белых цветах, с рюшами и кружевной нижней юбкой.

Хельга первая пригласила на танец капитана, церемонно присев перед ним и очаровательной гримаской прося прощения за свои выходки. Ненавязчиво зашептал, защебетал кларнетом среди вкрадчивого струнного шума легкий игрушечный фокстрот. Он был придуман кем-то недавно и записан в необъятную фонотеку Сферы, но повторял настроение той поры, когда молодые люди, одетые с цирковой элегантностью, переступали на зеркальном полу в свете цветных гирлянд под нарастающий гул великих войн.

Ларри повел Виолу по всем правилам, щека к щеке, создав для такого случая на своих плечах почему-то бутылочно-зеленый бархатный пиджак. Один только Роман, по-прежнему в просторной домашней рубахе и мятых брюках, стоял, скрестив руки и прочно прислонив спину к миндальному дереву. Музыка вела обе тесно обнявшиеся пары, кружила их по белесым плитам перед строгим фасадом, похожим на лицо старого аскета.

…Ширк — голубая искра… Последний день… Но он не готов, еще не готов к ответу!

Оторвавшись от ствола, Роман поспешно пересек двор и вошел в церковь.

Конечно, Виола найдет и здесь, но, может быть, даст передышку? Ему вспомнилось незапамятно древнее право убежища, право, которое предоставлял храм.

В провале входа стоял сплошной мрак. Тепловое зрение помогло Альвингу разобрать очертания тесного зала, разгороженного квадратными столбами. Везде, на стенах, столбах и в опорных арках, были фрески со спелыми одуванчиками нимбов вокруг голов святых. По мере того как Роман приближался к алтарю, его другое, электрическое чутье все явственнее рисовало мерцающий, местами осыпавшийся ковер смальт.

Зачем-то, стараясь неслышно ступать по истертому полу, он остановился перед самой алтарной апсидой. Мать в синем омофоре обратила к нему продолговатое, как подсолнечное семя, с поджатыми губами бледное лицо и узкие воздетые ладони. Тот, ужасный, перед кем она предстательствовала за сирых, таился в вышине под свинцовым шатром, и хоровод ангелов со знаменами-лабарами окружал его.

Альвинг поник головой и покорно опустил плечи, приняв кожей спины настойчивый зов. Она танцевала там, во дворе, в объятиях Ларри, и метко отвечала на замысловатые комплименты партнера, и одновременно задавала Роману вопрос, важнее которого не могло быть на свете.

Исполнялся срок пребывания Виолы на Земле и вообще в пределах Сферы. Одной из немногих, бывшей Спасательнице и Разведчице, открылась истина нового человеческого воплощения. Того, что рано или поздно станет всеобщим, но пока есть удел отважных.

Тело, созданное природой, преображенное вмешательством в наследственность, дополненное дивными чувствами и свойствами, все же остается тюрьмой духа. Дух, неудержимый, как свет, закован в панцирь из костей и мяса, и до сих пор между желанием и исполнением — несовершенство природного инструмента. Вне материнской Сферы мы слепы, глухи, беспомощны и недолговечны, как мотыльки. Это оскорбляло Виолу, угнетало, мучило ее, пока…

Виола готова заменить плоть единым полем; костные клетки — вихрями самой мерности. Она убедилась, что это возможно. Испытала на себе. В одном из первых свободных странствий спасла «Индру», раздвинув повторяющийся миг. В другом, куда более далеком, — обнаружила человека на черной скале, и опекала его, и берегла в полете.

…Вначале думала она исчезнуть, доведя до цели каменную «ракету». Но не тут-то было. Виола увидела в Романе человека, с которым можно остаться навсегда. Окончены опыты. В день юбилея решила она сделать давно обдуманный шаг. И теперь, стоя перед открытой дверью, ожидает лишь его. Виола не хочет уходить одна — туда, в уютное мироздание, отныне родной, пронизанный покоем высокий дом, где звездные рои не сжигают и не раздавливают чудовищным тяготением, но светят празднично и мирно, как золотой дождь и стеклянные шары на ветвях новогодней елки.

…В ответ, так и не обернувшись, Роман послал Виоле упрощенный до предела символ самого себя. Маленького, скорченного, как зародыш. Ему страшно. Он не скрывает — разве можно что-нибудь скрыть от Виолы? — ему очень страшно! Хватит на его век сумасшедших просторов. Конечно, она может приказать, внушить, как тридцать лет назад на Аурентине, как пятьдесят лет назад над серым океаном; и он пойдет упругим шагом к перестройке, к освобождению от бренной плоти, ко всему, что она захочет. Но это будет не спасение, а насилие. Роману нравится разводить пчел. Сочтет нужным Виола — будет иногда спускаться к лесным ульям вместе с предрассветными звездопадами. Не сочтет… Что ж, памятной будет пасечнику любовь небожительницы. И еще — останется где-то поблизости со своим сердечным другом учительница тутовых шелкопрядов, дочь Романа и Виолы, мечтательная, но полностью земная Хельга…

«Не останется», — сказали сомкнутые губы Матери.

То ли возлюбленная навеяла такое, то ли само разгоряченное воображение Альвинга подбросило ему эту странную, в золотистом мареве, сцену… Но только увидел он, как, витая среди новогодних роев, манит пронизанная светом Виола кого-то, оставшегося внизу. И со счастливым смехом, протягивая руки, взлетает к ней русая Хельга. И, поколебавшись немного, устремляется в черноту задумчивый Ларри. И капитан Дьюла Фаркаш, уже совсем другой, по-особому улыбаясь, плывет сквозь созвездия, чтобы встать рядом…

Рядом.

Рядом с Виолой.

С Виолой.

С Виолой?!

…Когда Роман выскочил во двор и встал, задыхаясь, на границе очерченного серебром овала, четверо чинно пили чай за столом. И о чем-то основательно толковали мужчины, и Фаркаш дымил как вулкан; и Хельга чуть жеманилась, подкладывая всем варенье; и кивала каким-то репликам капитана порозовевшая от танца, часто дышавшая Виола; и в воздухе колебало струны танго, которое намного старше Виолы, хотя ей сегодня и стукнула ровно тысяча лет.