Византийская тьма - Говоров Александр Алексеевич - Страница 100

— Тинц! — со звоном один из дисков в глубине карусели как бы прорвался, и там, в ее недрах, Денис на мгновение увидел знакомое, лобастое лицо, мудрую бороду.

«Ага! — сказал он себе. — Это я несусь сквозь века. А вот Леонардо, значит, я в Ренессансе».

А вот снова лопается диск, и там видна уже чертовски приятная дама в бархатном берете с перышком. «Мадам де Сталь? — брезжит в голове у Дениса. — Однако, тысяча восемьсот первый год. Как бы мне мимо своего времени не промахнуться!»

— Денис Петро-ович! — торжествующе несется ему навстречу. И он уже готов в ту сторону сделать последнее растяжение, самый судорожный рывок. И тогда знакомый до блаженства женский голос не то шепчет, не то поет где-то в глубине его самого: «Твоя Свет-ка…»

И он почувствовал во всем теле мгновенную судорогу, словно первобытную боль, и все остановилось. Опять то же гаерство Сикидита, и убожество этих прокопченных сводов, и скука убийственная, от которых уже не уйти.

— Что же ты, просвещенный человек, — сказал он спокойно Сикидиту. — Уверяешь тут, что в нечистую силу не веришь, а сам все к случаю и не к случаю злого духа поминаешь?

— Ба! — чуть не взревел чародей. Колпак его золотой слетел, он его поддал ногою. — Да что же это творится? Ты смотри, парень, со мною не шути, я тебя и под костер церковный могу подвести!

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Денис. Он сидел расслабленный, словно в кресле стоматолога. Было ясно одно — космонавт у Сикидита на орбиту не вышел.

— Авра-кадавра, авра-кадавра, — суетился чародей, еще не веря в свою неудачу. — Тьфу, пху, кху, крпстрфрипора!

Денис вышел на крыльцо своего особняка в Дафнах, чтобы ехать на дежурство. Было свежее утро ранней осени, когда вечная зелень чуть пожухла, но ей даже это к лицу, как ранняя сединка молодящейся красотке. А за крышами домов где-то утробно вздыхает море и переворачивает тяжелые волны.

Конвой (у Дениса теперь кроме дружины личный конвой из пафлагонцев), завидев начальника, звякает ножнами, слышится резкая команда, беспокоятся кони, ожидая дороги. И прежде, чем вскочить в седло Колумбуса, опершись на плечо оруженосца, Денис примечает, что все конвойные в седлах глядят куда-то вбок и на лицах у них заметные ухмылки.

Там из хозяйственного двора выходит на улицу ослик, прядет ушами, рядом, держась за корзинку с поклажей, идет независимая Сула. Уже ни тиары на ней нет, ни туфель с пряжками, а простые сандалии на босу ногу и многократно стиранное широченное платье, которое можно назвать римским именем «стола», но от этого оно не перестанет быть типичным одеянием маркитантки.

— Ты куда это, Суламифь? — спрашивает Денис, хотя он отлично понимает, куда и зачем уходит она.

— Возвращаюсь к месту службы, генерал, — докладывает она. — В доблестную римскую армию. Мне говорили, что в фанагорийской тагме вакантно место маркитанта.

И ослик ее, и она рядом с ним маршируют вдоль всего строя конских морд. Лошади вскидывают головами, а ослик смиренно перебирает копытами. Денис, сознавая, что делает что-то не то, дает конвою команду: вольно, спешиться, можно отдохнуть. А сам пешком следует за Сулой. И выходят они вместе из ворот и дальше следуют по улице, по травке, проросшей между булыжниками, под сенью раскидистых платанов. Только Костаки, как и положено оруженосцу, следует за ними в отдалении, ведя в поводу Колумбуса.

— Ух! — сказала Сула, отвернув лицо. — Настроение такое, сейчас разнесла бы в клочки всю эту дурацкую империю, и столицу эту, и всех ее царей и генералов… Кроме одного, — добавила она и вновь повернулась к Денису, и на лице ее цвели и доброта и нежность.

— Чем же тебе генералы не угодили?

— Да нет, конечно, генералы Бог с ними… Часто думаю я, что есть жизнь человеческая? Ведь какую я жизнь прожила, ты же знаешь… А полюбила вот только сейчас, и полюбила того, кто мне недоступен.

— Может быть, ты ошибаешься? — как можно мягче спросил Денис.

— Нет, нет, я дитя судьбы, привыкла трезво оценивать происходящее. Я все уже десять раз взвесила и десять раз поняла. Прощай, мой генерал, теперь встретимся где-нибудь на дорогах войны. У-ух! — опять с ненавистью воскликнула она, понукая ни в чем не повинного осла.

— Может быть, ты все-таки останешься с нами? — Денис остановился, потому что уже был перекресток. Он задержал ослика за недоуздок, как будто бы ожидая ее согласия остаться, хотя понимал, насколько это нелепо.

Сула помотала головой, с которой начинали сваливаться роскошные косы. По щекам текли обильные слезы (но плакивала она часто и по любому поводу). Вдруг выхватила откуда-то стальное лезвие. Денис невольно отшатнулся, а бдительный Костаки тронул коней вперед.

Но Сула успокоительно улыбнулась и повертела кинжалом — эфесская выделка, трехгранный классический стилет!

— Вот, — сказала она назидательно. — Это мне на крайний случай в моей жизни. Но не знаю, не знаю… При моем характере кому он может достаться — ей, тебе, мне самой? Поэтому мне лучше уйти.

И она ушла через оживленный перекресток, слегка прихрамывая и здороваясь с какими-то уличными ротозеями.

— Вот артистка! — резюмировал Костаки, подъехав и помогая господину сесть в седло. — И вы поверили ей хоть словечко?

Денис уже в седле задумчиво разбирал поводья.

— Ничего, — продолжал неугомонный Костаки. — У нас в Византии женщин еще хватает! А какая у нас есть Фоти, золотая рыбка! А госпожа Теотоки, а принцесса Эйрини!

Денис приказал ему замолчать.

Вчера вечером, вернувшись от Сикидита, он сообщил Фоти о твердом намерении остаться здесь, в этом мире, с ней. О как она была благодарна, как нежна и горяча, как блаженно смеялась! Брала его ладонь, и клала себе на живот, и снова смеялась.

Но так длилось не долго. Еще утром она обнаружила в особняке чернокожую Тинью и как-то совсем не удивилась ее присутствию. Тинья, как мы уже знаем, сама ожидала ребенка от покойного Ферруччи, худая, тонкорукая, словно паучок, она со своим уже заметным животом посверкивала глазами, как настороженная мышь. Фоти подошла к ней, они обнялись, начали шептать друг другу какие-то пылкие секреты.

Так вот, к утру, сев на постели и крестясь на иконы, она заявила:

— Рабыня, чернокожая родит, а я, госпожа, не рожу.

— Но почему же. Господи, почему?

— Не хочу ребенка от диавола!

— Но я крещусь, Фоти, крещусь!

— Крещение тебя не примет, дар святой. Да и если ты крестишься, ты будешь уже совсем другой Дионисий…

А Денис думал, — что пора наконец перестать быть пассивным наблюдателем событий. Живут же люди, что при социализме, что при феодализме… Но при мысли об Андронике его оторопь брала. Этот уж не даст жить спокойно. Значит, долой отсюда, долой, но куда?

Прибыв во дворец, он сообщил принцу о неудаче опыта Сикидита. Принц хмыкнул и покусал ус.

— Я сам чуть не погиб, — смело сказал Денис, чувствуя недовольство властителя.

— И что же помешало?

— Бесы какие-то незапланированные у него.

— А комета будет? — все с той же иронией спросил Андроник. — Как там у вас, созерцатели-предвещатели?

— Не знаю, по поводу комет спрашивай у него, — почти грубо ответил Денис и принялся за исполнение дежурства.

И тут его осенило воспоминание — да, была ведь, была! Зловещая хвостатая звезда, которую и восприняли как предвещание развала и гибели Андроника и вообще падения империи. И Никита об этом писал позднее, Акоминат, и Евстафий Солунский, и все историки.

А дворцовый быт шел своим чередом.

В большой угловой катихумене с потрескавшимися яшмовыми колоннами собирался совет синэтеров, сотоварищей правителя, теперь самый верховный управляющий орган в империи. Новостью было избрание в патриархи Василия Каматира, того самого…

— Да, да, того самого, который еще при Мануиле клянчил эту должность.

— Как, неужели того, которого народ хотел раскулачить?..

— Да, да, того самого, у которого правдивые глаза…