Византийская тьма - Говоров Александр Алексеевич - Страница 55

Когда табличек не осталось, пробили стену на втором этаже, оттуда повалил густой дым, а любители погромов принялись спускать в пробой на улицу дивную статую купающейся Венеры, которую богатый Пантехни купил где-то на развалинах Коринфа.

Белая богиня раскачивалась на веревках, всем равно улыбаясь снисходительной улыбкой.

— Кто эта шлюха? — опешил народ.

Доброхоты хотели объяснить, что, наверное, это его баба, то есть жена самого Пантехни. Но отыскался какой-то толкователь остроумнее, который объявил, что это конечно же сама священная правительница Ксения-Мария, которая, как прирожденная иностранка, даже купается без рубашки.

Тогда в неожиданной ярости какой-то каменотес, грязный, как дикий боров, ударил ломиком прямо в прекрасное тело богини. Всю ночь при свете огромных костров ее долбили стальным инструментом, пока не превратили в мраморное крошево.

Как мы уже рассказывали, византийские дома не имели окон на улицу — они были подобны крепостям. Из Древнего Рима перешел обычай устраивать световые отверстия в потолке. Использовалась и восточная манера устраивать портики, крытые галереи для прогулок в зимнем саду.

Так было и в пафлагонском имении принца Андроника, которое он назвал несколько вычурно — Энейон. Личный кабинет принца на первом этаже как раз и представлял собою такой портик, целой стеной в виде коринфской колоннады выходивший в сад. Пространство в глубине было занято письменными столами, стеллажами для книг, высокими гермами с бюстами мудрецов — слепой Гомер, хитроватый Аристотель, вдохновенный апостол Павел, тот самый, который первый провозгласил: «Кто не работает, тот не ест».

Весна была неудачна — ах, эти пафлагонские вёсны, туманы да дождичек, как будто здесь не солнечная страна Понта и Босфора, а какое-нибудь гиперборейское болото! В кабинет принца за утро вносили уже третий таз с горячими угольями, и все равно было зябко, из сада шла сырость. Принц, красиво закутавшись в философский плащ — хламиду, стоял, держась одной рукой за колонну, всматривался в белесый туман меж кустов.

— Я принесу вам второй плащ, — предложил Каллах, камерарий. — У меня есть на беличьем меху.

— А каково сейчас, — задумчиво сказал Андроник, не отвечая, — в поле какому-нибудь пахарю или сеятелю. Волы не тянут по такой грязи, ладони сбиты в волдыри, а позади сильнее надсмотрщика подгоняет плач голодных ребятишек…

Кто-то пытался просунуть голову в дверь, Каллах вышел ему навстречу и, вернувшись, доложил, что борзая Каллисто второй день не принимает еды…

— О чем ты говоришь, Каллах, — рассеянно зевнул Андроник. — Разве у нас для борзых нет лекаря? Не ты ли выцыганил у меня на это две литры серебра?.. Неужели не можете хоть что-то решать сами, без меня?

Он оторвался от колонны, боковым зрением заглянул в венецианское зеркало — нет, складки сегодня были уложены безупречно на хламиде — и сел на кушетку. Мануил, конечно, тот во все мелочи вникал, хоть и был император. Даже слугам самолично зуботычины раздавал, не гнушался. Но Андроник считает это глупым, правитель должен только править.

От письменного аналоя (пюпитра) выдвинулся нотарий Евматий, который ждал там с принадлежностями для письма. Андроник приветливо ему кивнул: поработаем! Каллах взбил ковровую подушку и пристроил под локоть повелителя.

Нотарий раскрыл расписание ежедневных занятий принца. Сегодня диктовать его, Андроника, собственные мемуары. Отлично, а на чем остановились в прошлый раз? А в прошлый раз остановились (Евматий прощелкал назад связку восковых табличек) на том эпизоде, когда молодой еще принц Андроник, сидя в темнице по проискам врагов, мстит этим врагам тем, что вызывает к себе в камеру племянницу Евдокию, ей было тогда пятнадцать лет, она была также племянницей и Мануила и носила титул кесариссы.

Андроник заглянул через плечо в висящее на стене большое венецианское зеркало. Это тоже предмет хозяйской гордости сюзерена Энейона, говорят, во всей империи есть только четыре таких зеркала — у царя, у кесариссы Марухи, у Манефы Ангелиссы, да вот у него, Андроника.

Ясная глубь стеклянного зеркала отразила ему моложавую улыбку, молодецкие усы. Ах, сходили по нем женщины с ума! Та самая юная Евдокия, не страшась царского гнева, подкупила тюремщиков, и жил он с нею в камере, как с женою… И покинула она его только под страхом отлучения от церкви, а он все равно на ней не женился! Хе-хе… То есть женился, но уж потом!

— Оставим пока это, Евматий, — говорит он. — Перейдем к войне с влахами. У истории же с Евдокией конец у меня недостаточно продуман. Да не скрипи так стилетом по воску, у меня нервы не выдерживают!

Евматий поклонился и принялся подтачивать стилет на напильничке, а Андроник набрался вдохновения и начал торжественным голосом:

— Когда по милости богов, а справедливее, по немилости этих скотов бессмертных, принц потерпел поражение от гнусных влахов, он был взят ими в плен… Евматий, ты что стилет, что ли, не успел свой оточить? Терпеть не могу дважды повторять диктуемое.

Нотарий, то есть секретарь, чистенький, как мышка, в светлом диаконском стихаре, по подолу которого поклонницы-прихожанки собственноручно вышили бисером «Могий вместити да вместит…», своей этой аккуратностью и отстраненностью от мирских дел вызывал у принца некоторое раздражение. Сам Евматий в жизни мирской был поэт и даже роман целый написал — «Повесть об Исминии и Исмине», который охотно переписывался в столичных лавках и хорошо покупался. По правде сказать, он и был приглашен нотарием к принцу именно по этой причине, в числе уникальных редкостей: венецианского зеркала, индийского тигра — знаменитейший поэт Византии. Не потому ли у Евматия всегда и подобающее выражение лица: «Вы, мол, все таланты, не отрицаю, но гений здесь только я!»

— Ну, пиши, пиши! — подбодрил его принц. — Итак, когда принц, то есть я… Ну ты знаешь, «я» не надо писать, везде пишем о себе в третьем лице, как это делал Юлий Цезарь. Когда принц попал в руки валахов, эти тупые разбойники повели меня, принца то есть, казнить. Куда-то идти на казнь было ужасно далеко, как будто не все ли равно, где умирать? Принцу же, которому покровительствует сама Минерва, пришла на ум ловкая хитрость. Он заявил конвоирам, что у него, извините, расстройство желудка… Дело обыкновенное, ведь страшно же! Эти неучтивые мужланы-влахи тут проявили человечность и отвели казнимого, то есть меня, то есть принца, в повстречавшуюся канаву. А сами отошли в сторону, чтобы не оскорблять свой слух, а паче свое обоняние, извините. «Извините», конечно, это не пиши.

Принц, довольный своим рассказом, взглянул через колоннаду в сад и увидел, что погода улучшилась. Возникло жаркое южное солнышко, и стали заметны не только мокрые кусты или сырой туман, но и пышные хризантемы, порхающие бабочки, поющие птички. Стали выходить нарядно одетые господа, прогуливаться по посыпанным толченым кирпичом дорожкам, поглядывать в сторону трудящегося в своем кабинете Андроника.

Ага, это приезжие персоны. Давно ли в скучном зимнем Энейоне трудно было душу живую встретить? Теперь как военный лагерь кипит в имении и вокруг него, только что полевых кухонь не хватает. Верный Каллах в восторге и непрестанно подбадривает: «Всещедрейший! Столица вас ждет!» Андроник же обливает его ледяным душем осторожности: «Сколько тебе лет, Каллах? Тридцать пять? Мне в два раза больше. Поэтому я в десять раз лучше тебя знаю, как можно, надеясь захватить немногое, нечаянно потерять все!» Иногда он даже говорит: сидим мы с тобой в Энейоне и сидим. Чего у нас нет? Только птичьего молочка!

Принц встал с кушетки, чтобы в полный рост представиться зрителям, которые смотрят на него из сада. И сам еще раз взглянул на себя в венецианское зеркало, и с его вечным скептицизмом стало ему сугубо весело: конечно, складки на одеянии наверчены по всем правилам античной науки. Наверное, так тщательно и Юлий Цезарь не занимался своей одеждой, когда диктовал «Комментарии», точно так же в присутствии своих придворных и почитателей. Но взглянуть на себя трезво — старенький, горбатенький, косенький, лысенький. Господи, куда тебе в Юлии Цезари!