Византийская тьма - Говоров Александр Алексеевич - Страница 58

Далее. Имея возможность внимательно рассмотреть и изучить предъявленный им асикриту указ, Денис с весельем обнаружил, что кроме права на усадьбу Русина в приходе церкви Сил бестелесных, что в волости Филарица, он обладает и правом экскуссии, то есть не подвластен мирскому суду, сам может творить суд и расправу над любым своим крепостным и домочадцем, не платит налогов, не вносит местных сборов и так далее. Именно это право экскуссии, очевидно, и огорошило асикритов. Рассчитывая отнять имение у бессловесного Русина, об экскуссии они не могли мечтать, надо было иметь очень хорошие связи при дворе, чтобы ее получить.

Забегая вперед, скажем, что, размышляя о том, как ему удалось получить сию диковинную экскуссию, сам Денис приписывал это только Марухе в тот период, когда она еще рассчитывала на него. И еще сразу скажем: Денис, конечно, думал, этично ли ему отбирать все-таки имение у семьи Русиных. Но был совершенно уверен, что женится на Фоти и таким образом обеспечит всей ее семье и благополучие, и безопасность от чиновников.

Протоасикрит (то есть первый секретарь ведомства сбора налогов), арестовавший Русина, долго с недоумением рассматривал строки об экскуссии и вдруг спросил:

— А тебя как зовут, не Валтасар?

— Тут ясно сказано, — напуская на себя раздражение, а сам втайне ликуя, ответил Денис. — Кто я и какой у меня род и чин.

— Гм! — разюмировал Протоасикрит. — И ты потребуешь, конечно, чтобы упомянутого Русина я тотчас освободил?

Денис беспардонно шлепнул перед ним на бумаги один из кошелечков Ферруччи. Протоасикрит смел его привычно горстью, но закричал:

— Закон обратной силы не имеет! Пусть Русин сам расплачивается за свои недоимки. Да и кто он тебе?

После всех разговоров Денис, услышавший, что ключ от темницы находится у самого эпопта, а сам этот эпопт поехал на богомолье в соседний монастырь, сегодня поминки по его жене, а она там погребена, почувствовал, что повременить надо, обдумать ситуацию, и, заручившись обещанием, что Русина выпустят, вышел к коновязи, где его ждали Ферруччи и младший Русин.

— У, скорпионий дом! — сказал младший Русин, услышав рассказ Дениса, и даже, не боясь, кулаком погрозил в сторону градоначальства.

— А я думаю, — покачал головой Ферруччи, — тут дело в том, что кошелька нашего ему мало… Но у меня уже и не осталось этих кошельков.

Они поехали, пообедали на рынке. По случаю голода и дороговизны все было недоступно, но все же они полакомились мясом, жаренным на палочках, — нечто вроде нашего шашлыка.

День кончался, кони беспокоились, стучали копытами, чуяли надвигающееся ненастье, а Русина все не выпускали. Ферруччи и младший Русин нахохлились, молчали. Тогда Денис решился. Он вновь поднялся в палату налогов, и в пустой этой зале (присутствие давно окончилось) он обнаружил только самого протоасикрита. Он не уходил, явно чего-то ждал.

Денис вырвал из-за пазухи свою заветную царскую цепь и брякнул ему на стол. Протоасикрит вновь нимало не удивился, повертел цепь, рассмотрел ее и переложил за пазуху к себе. А сам бормотал:

— Логофету дай, канкелларию — хранителю чернил, не выделит чернил, не сделаешь в книге запись о законном освобождении узника. Вестибуларию, то есть охранителю общего порядка, их тут четырнадцать чинов у эпарха, налагателю клейм и пломб тоже дай…

«Налагателю клейм и пломб-то за что?» — рассеянно думал Денис.

Но дело делалось. Быстро нашелся богомольный эпопт, был передан ключ, и вытянули из подземелья на цепях, из самого скорпионьего логова, грязного, вонючего, всего в навозной жиже бедного Русина. Еще не разбираясь, кто есть кто среди его освободителей, Устин, опираясь на плечо сына, отошел к городскому фонтану и там омылся насколько мог. Пока шло омовение, сын на ухо сообщил ему обстоятельства дела, и вот Устин, заложив за уши седеющие волосы, почтительно склонился перед господином Денисом, протянул к нему руки и смотрит в глаза ясным, доверчивым, совсем не византийским взглядом. Чуть-чуть вниз и в сторону, как его дочь Фоти.

«Видно славянское все-таки происхождение, — думал Денис. — Византиец бы начал с того, что встал на колени или вообще пал ниц». Денис, в свою очередь, широко раскрыв объятия, шагнул к нему навстречу, и они обнялись как родные. Да так и будет, если Фоти станет женой Дениса.

И вот они вчетвером на конях едут к Южным воротам — на Филарицу — домой, домой! Там матушка София, все в неизбывной тревоге, даже возвращению дочери обрадоваться не успела. Отец и сын Русины — бывалые наездники, кони под ними, как говорится, пляшут. Что касается Ферруччи и его синьора, то они сели на коней первый раз в жизни. Да седла еще без стремян. Денис только и думает, чтобы не свалиться с крутой, как гора, конской спины.

Солнце пошло на закат и осветило косыми лучами крепостные стены и тюремные окна Амастриды. Вереницы жителей, все в каких-то одинаковых балахонах и шляпках-камилавках, брели по узеньким, мощенным булыжником улицам. «Да, — покачал головой Денис. — Византия-то и здесь Византия, но отнюдь не такой вечный праздник, как в столице столиц». Выехали за Южные ворота, уплатив причитающиеся «отвальные».

И вдруг резкий звук боевой трубы их остановил. На дороге их быстро окружила не менее чем сотня отлично вооруженных всадников.

Русин старший, бывалый воин, коротко скомандовал, и они вчетвером развернули коней так, чтобы оказаться спиной к спине. У кого какой был, обнажили мечи.

Но сражаться не довелось. Денис увидел, что впереди воинов к ним приближается на могучем, словно носорог, коне какое-то мохнатое чудище в красных парадных доспехах — медведь не медведь, левиафан не левиафан. Приближается, да еще приветливо машет рукой.

— Пупака! — узнал его Денис. — Да это же Пупака, тот самый, с Кавказа, который охранял Сикидита или служил ему!

Рядом с Пупакой выехал глашатай, трижды протрубил в рог и объявил хорошо поставленным голосом:

— О благороднейший Дионисий из рода Археологов, внемли нам! Его светлейшая особа принкипий Андроник Комнин, да хранит его Пречистая наша Матерь, приглашает тебя, преславный, и твоих уважаемых спутников к себе в гости!

Если нам захочется воочию себе представить, каким было любимое детище принца Андроника, его поместье Энейон, нам нужно взять византийскую поэму о Дигенисе Акрите, открыть там седьмую главу.

И мы прочтем, что в середине дивного и сладостного сада у Дигениса воздвигся дом невиданный, прямоугольный и большой, из тесаного камня. И крыша дома, и его полы были отделаны привезенным из Греции белым пентеликонским мрамором. Что ж, не знаем, как акрит, а принц Андроник вполне мог позволить себе такую роскошь. Впоследствии было подсчитано, что он владел пятьюстами больших и малых деревень.

Внутри он сделал комнаты трехсводчатые сверху,

Со сводами высокими, украшенными пестро,

Покои крестовидные, причудливые спальни, —

Сверкали мрамором они, сиянье излучали.

И так создание свое сумел украсить мастер,

Что взорам словно сотканной постройка представала

Из образов тех каменных, дававших людям радость.

Поверхность пола ониксы в покоях покрывали,

Отполированные так, что всякий бы подумал:

Замерзли капельки воды и льдинки пол покрыли…

Жизнь принца была, как сказать, бурной? — во всяком случае, динамичной, подвижной. В изгнании был не раз, в ссылке, в темнице. От любимого двоюродного братца Мануила дважды был приговорен к смертной казни, но только по исключительной вспыльчивости василевса, потому что оба раза помилован вчистую. Последние же пять лет жил в своем Энейоне, в далекой от столицы Пафлагонии, чуть ли не в пустыне, куда и добираться-то надо было с военным конвоем.

Он был человек увлекающийся. Со всем присущим ему пылом взялся за постройку нового дома в Энейоне или, вернее, дворца. Архитекторов выписал, заказывал мозаики, денег не жалел. В гроб, что ли, их с собою брать?