Рыцарь темного солнца - Вербинина Валерия - Страница 44

– Так куда же мне деться?

– Я уже думал об этом. Тебе надо вернуться домой.

Мадленка и сама так считала, но услышать подобное из уст крестоносца было для нее полной неожиданностью. А тот продолжал:

– Ты вернешься домой, расскажешь родителям вкратце, что с тобой произошло, и уговоришь их ради твоей безопасности послать тебя на время в какой-нибудь отдаленный монастырь. Лучше всего – в Кракове или его окрестностях.

– Но я не хочу… – начала Мадленка.

– Чем дальше ты будешь от Каменок и от князя Диковского, на чьих землях безнаказанно убивают людей, тем лучше. Отсидишься в монастыре год или два, а потом либо выйдешь замуж, либо вернешься домой, там уж твое дело. И запомни: ты никогда не видела князя Диковского. Ты ничего не знаешь о Михале Каменском, ты никогда не встречала меня и ничего не помнишь о том, кто напал на ваш караван. Тебе ничего не известно, понятно? Не упоминай ни о стрелах с четками, ни о Филибере, ни о ком. Ты долго бродила по лесам, пока тебя не подобрали сердобольные купцы и не привезли домой. Ни слова обо всем, что было на самом деле, иначе с тобой разделаются точно так же, как разделались с настоятельницей Евлалией, хоть она и доводилась родственницей покойной королеве, и с княгиней Гизелой, чей род ведется от Карла Великого. Понятно?

Мадленка мучилась сомнениями. Все, что говорил крестоносец, выглядело в высшей степени разумно. И вообще, с ней давно так никто не разговаривал – спокойно и взвешенно, но она все равно была недовольна. Наверное, в словах Боэмунда было слишком много рассудочного. Мадленка предпочла бы, чтобы их беседа была хоть капельку окрашена эмоциями. Почему, например, он не скажет ей откровенно, что он о ней думает? Она вздохнула и заерзала на месте.

– Где, интересно, я найду таких купцов, которые…

– А это уж моя забота, – снова перебил ее синеглазый и поднялся. – Спокойной ночи, панна Магдалена. И не забудьте запереть дверь!

Крестоносец растворился в сумерках, а Мадленка, оставшись одна, долго думала, сидя на кровати в одиночестве, но так ничего и не надумала и легла спать.

Глава 2,

в которой Филибер против своей волистановится глухонемым

Пробудившись, Мадленка первым делом справилась о Боэмунде и, к разочарованию своему, узнала, что он отбыл куда-то. Ей было нелегко без своего врага, неожиданно превратившегося в друга и советчика. Она чувствовала, что он умнее, жестче и много проницательнее, чем она, и что только он способен собрать воедино те нити, которые вели к разгадке столь страшного преступления. Сама она без толку бродила вокруг да около, и пока ее действия не имели никаких результатов, кроме отрицательных. Желая убедиться, что Боэмунд не ошибся в своих предположениях, она перечитала Библию настоятельницы, обыскала ее вдоль и поперек и ощупала каждый листок, но безуспешно. У брата Киприана Мадленка стащила перья, немного чернил и лист бумаги, на который для верности записала ключевые моменты разыгравшейся драмы; но сколько она ни билась, ей так и не удалось объединить их в сколько-нибудь стройную систему, и она сожгла пергамент.

Боэмунд вернулся ближе к вечеру, запыленный, усталый и грязный, прямиком отправился к великому комтуру и о чем-то долго с ним говорил при закрытых дверях. А после нашел во дворе Филибера и спросил, будет ли тот его сопровождать в случае надобности, если предприятие выдастся опасным.

Филибер, которому, похоже, надоело безделье и прискучили разом все исповедницы, объявил, что он готов за товарища в огонь и воду, потому как опасности созданы для людей, неробких сердцем, и весело спросил, что ему придется делать.

– Ничего особенного. Ты будешь изображать моего глухонемого слугу, – огорошил его Боэмунд.

– Опять! – завопил Филибер. – Нет, что ж такое! Черт возьми, я уже изображал глухонемого в Белом замке, и мне это надоело! Неужели я ни на что больше не гожусь?

– Филибер, – урезонивал его Боэмунд, – мы едем на вражеские земли. Понял? А ты не говоришь по-польски.

– Еще чего выдумал! – возмутился Филибер. – Чтобы я учил такой пакостный язык? – Он выразительно прокудахтал на подобие польского несколько фраз, услыхав которые Мадленка повалилась от смеха. – Черт возьми, и почему они не могут говорить, как все нормальные люди, по-французски или по-немецки? Латынь и то лучше, если хочешь знать мое мнение!

– Брат, – Боэмунд оставался серьезным, – я уважаю тебя и твое мнение, но если там, куда мы едем, в нас признают крестоносцев, нам придется плохо. Поэтому для общего блага ты будешь глухонемым.

– И какой прок от глухонемого слуги? – пожаловался Филибер Мадленке, когда Боэмунд ушел. – Нет, ну просто черт знает что такое!

– Значит, ты тоже был в Белом замке? – спросила Мадленка.

– Был, – подтвердил Филибер нехотя. – Я получил приказ незаметно войти туда прежде, чем Боэмунд его окружит, ну и нарядился глухонемым нищим. Я должен был убить стражу на входе и опустить мост, когда начнется приступ.

– Надо же, – пробормотал лже-Михал, – а я думал, Боэмунд взял его с бою.

– Какое там, – проворчал Филибер. – Он не из тех воинов, которые оставляют что-то на волю случайности. У него всегда все предусмотрено, и он не собирался год держать чертов замок в осаде, чтобы потом с позором отступить. А! – Филибер безнадежно махнул рукой. – Знаешь, если бы те поляки не тронули Ульриха, жили бы себе припеваючи да жили, поэтому и жалеть о них нечего. Только вот мне любопытно, что Боэмунд затевает сейчас. Неспроста он все делает, ох, неспроста!

Через несколько дней Мадленку вызвали к великому комтуру, где брат Киприан огласил вслух ее показания и спросил, верно ли он записал. Мадленка не нашла ни одной ошибки и поэтому под обманчиво бесстрастным взглядом Боэмунда криво расписалась не пергаменте, как «Михал Соболевский», и приложила палец. Боэмунд нагнал ее в галерее и велел собираться.

Приблизительно через час Мадленка присоединилась к маленькому отряду, ждавшему ее во дворе. Всадников было человек десять, все проверенные, опытные люди, говорящие по-польски. Они оделись как купцы, а Боэмунда и вовсе было не узнать. Он оставил в замке белый плащ и доспехи с изображением солнца, на тело надел кольчугу, а поверх нее – костюм литовского покроя и плащ. Филибер, дуясь, ехал на низкорослом литовском коньке, который, однако же, без особых усилий вез такую нешуточную ношу. Боэмунд запасся охранными грамотами на имя Ольгерда из Вильнюса и его сопровождающих, и под палящим летним солнцем кавалькада двинулась к Торну, откуда они должны были свернуть на Каменки.

Когда выехали из Мальборка, Мадленка обернулась в седле и глядела назад, пока башни крепости не скрылись из виду. В горле у нее стоял ком; она знала, что едет домой, но ей почему-то не становилось легче. Вдобавок у нее пропал аппетит, и, когда они наконец добрались до Торна, девушка не смогла проглотить ни кусочка.

Фон Ансбах встретил их радушно, послал разъезд, который вернулся и сообщил, что местность по ту и другую сторону границы спокойна, а значит, они могут без помех продолжать свой путь. Боэмунд сердечно поблагодарил его, они сменили лошадей и на другое утро покинули земли Тевтонского ордена. Впереди простирались равнины, леса и неизвестность.

По мере того как они приближались к цели, Мадленка становилась все мрачнее, хотя, казалось бы, у нее были все причины радоваться. Сам дед гордился бы ею, если б узнал, из каких переделок она вышла с честью. Положим, когда напали на мать-настоятельницу, ей, Мадленке, попросту повезло, но ведь из темницы она выбралась сама, да еще и Лягушонка спасла, у самих крестоносцев нашла приют и покровительство, и теперь они же провожают ее домой, чтобы с ней чего не случилось. Но, несмотря на все успехи, на сердце у нее было тяжело, словно ей чего-то не хватало – чего-то такого, без чего само ее существование теряло смысл.

Плохо было то, разумеется, что она так и не добралась до разгадки произошедшего, не наказала виновников смерти Михала и остальных, да еще вдобавок и упустила их, когда они были почти у нее в руках. Но если Боэмунд прав и если им ничего не стоило убить даже настоятельницу, у которой наверняка имелись могущественные защитники, и высокородную княгиню Гизелу, то как знать, не повезло ли ей, что она осталась в неведении?! Но дело было даже не в том: Мадленка вся извелась, пока не призналась себе, что ей, пожалуй, больше всего будет не хватать… синеглазого.