Птицелов - Гриффит Рослин - Страница 28

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — извинился он. — Давайте не будем ссориться. Признаю, что я заядлый спорщик и наслаждаюсь ссорами, но сегодня я хотел бы быть с вами в добрых отношениях.

«В добрых отношениях? Почему именно сегодня?»— недоумевала Орелия. Она набросила пелерину на низко вырезанное платье и вышла из храма, опираясь на руку Лайэма. «Остается только надеяться, что об этой прогулке не пожалею».

Ярмарочная центральная дорога ночью была еще оживленней, чем днем. Крепко держа Орелию за локоть, Лайэм провел ее мимо компании подвыпивших парней и женщин с подведенными глазами.

— Вы шокированы? — спросил он Орелию, когда одна из накрашенных женщин подмигнула ему и стала зазывно вертеть ягодицами.

— Я ведь жила в Европе, — ответила она.

«Это же не ответ, — подумал он. — Вряд ли она так искушена, что это ее не смущает. Не думаю, что она согласна с идеей необходимости проституции».

— Европейцы более терпимо относятся к моральной неустойчивости, — заметил он, имея в виду потребности пола.

Около павильона под названием «Маленькая Египтянка» посетители выставки катались на верблюде, покрытом яркой, красным с золотом, попоной. Вставая на ноги, животное издавало громкий неприятный крик.

— Хотите покататься? — спросил Лайэм.

— Лучше не надо. — Она туже завязала пелерину, закрывающую красивые плечи и декольте.

— Где же ваша отвага? — насмешливо спросил Лайэм.

Она бросила на него лукавый взгляд.

— Я бы лучше посмотрела танцы «Маленькой Египтянки».

— Вот это да! — протянул он. — Здесь действительно нужна отвага. Знаете, неустрашимую феминистку миссис Берту Пальмер чуть не хватил удар, когда про нее распустили слух, будто она смотрела танец живота и одобрила его.

— Я не миссис Пальмер.

Уж в этом его не надо было убеждать. Он знал, что она — единственная в своем роде. Он купил билеты, и они встали в очередь. Стоя за ее спиной, он вдыхал нежный аромат ее кожи и любовался блестящими волосами. Как он мог подумать, что она — обычная светская девица, которая охотится за богатым женихом? Нет, она необыкновенная, он никогда не встречал такой женщины.

В театре они заняли свои места. Поднялся занавес, и зрители, шумные и бесцеремонные, притихли. Сцена была пуста, декорация на заднем плане изображала грубо намалеванный экзотический пейзаж. Музыканты, темнокожие мужчины в кафтанах и фесках, сидевшие в ряд на скамье, заиграли унылую восточную мелодию.

Зрители зааплодировали: на сцене появилась Маленькая Египтянка в блестящей юбке и просторной накидке, надетых на облегающее платье. Мелодия постепенно нарастала, извиваясь, словно змея во власти заклинателя, а Маленькая Египтянка вращалась и двигалась по спирали, и поначалу медленные, волнообразные движения ее тела все убыстрялись.

Во вращающемся вихре слетали на пол одежды и обнажалось смуглое тело с соблазнительными формами. Зачарованные зрители очнулись только тогда, когда на сцену вылетели в буйной пляске танцоры — мужчины и женщины, а Маленькая Египтянка незаметно удалилась.

Орелия не нашла зрелище столь уж шокирующим, как его разрекламировали.

— Я не думала, что на Маленькой Египтянке будет столько одежд, — заметила она, когда они вышли из павильона.

— Что ж вы думали, что она будет танцевать обнаженной? — засмеялся Лайэм.

— Не совсем, конечно. Но все же, если соблюдать историческую достоверность. Ведь танец живота родился в гареме, где на женщинах обычно были только прозрачные покрывала.

— Великий Боже! — снова засмеялся Лайэм. — В бульварных листках должны появиться заметки: «Мисс Орелия Кинсэйд находит Маленькую Египтянку недостаточно обнаженной, и танец живота — недостаточно шокирующим».

— Вот таким вы мне нравитесь, — с веселой улыбкой заметила Орелия, — а иногда вы выступаете в качестве проповедника.

— Нравлюсь? — переспросил он.

— Кажется, вы и сами это заметили. — Она слегка покраснела, вдруг застеснявшись своей откровенности. Наверно, она выпила слишком много шампанского, надо следить за собой. — Я люблю откровенность, — заявила она, — и вы тоже. На этой основе можно достичь взаимопонимания.

— Конечно.

— Я полагаю, хотя бы иногда.

Лайэм посмотрел на Орелию с восхищением. Превыше всего он ценил в людях честность, прямодушие, а в женщинах трудно найти эти качества. «Но Орелия, — повторял он себе, — удивительное исключение».

Лайэм повел Орелию в маленький ресторанчик «Старая Вена»; они заказали сосиски, пиво и пончики в сахарной пудре. Орелии очень понравилась уютная обстановка. Отпив глоток пива, она вздохнула:

— Перебор алкоголя сегодня вечером! Я опьянею!

— Ничего, на свежем воздухе придете в себя! — Лайэм ласково поглядел на разрумянившуюся женщину. Ресторанчик уже закрывался, и поэтому Лайэм, заплатив по счету, вывел Орелию на улицу. Карета ждала их неподалеку.

— А у вас нет кучера?

— У отца есть. А я предпочитаю не связывать себя и правлю сам. Конечно, — улыбка сверкнула у него на лице, — я найму кучера, если стану женихом, — лучше сидеть рядом с невестой в карете, чем торчать на козлах. Но пока что это моя странность — предпочитаю справляться сам.

— Я вижу, вы никак не можете забыть мои слова о странных мужчинах, — заметила она.

— Никогда не забуду. Ведь вы сказали, что такие вам нравятся.

Орелия чувствовала себя сповно в тумане. Близость между ними растет, он все больше ей нравится, и она невольно выдает себя. Они стали друзьями, но уже на грани — чего? — влюбленности? Хочет ли она этого? Или боится?

Лайэм направил карету по дороге вдоль озера. Ночь была чудесная, и он вовсе не торопился доставить Орелию домой. Ему хотелось быть с ней. Но если он поддастся своим инстинктам, как они потом будут работать вместе? Нет, он просто опьянел и сейчас придет в себя.

Надо поскорее доставить ее домой, вернуться к себе, принять холодную ванну — и вся дурь из головы вылетит Но пока он вез ее вдоль озера, на поверхности которого мерцали лунные блики, лица обдувал легкий ветерок.

Вдруг Орелия обернулась и тихонько вскрикнула.

— Что такое? — забеспокоился Лайэм.

— За нами едет карета с прикрытыми фонарями, вы видите? Она едет прямо за нами!

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Лайэм, — просто карета держит тот же путь, что и наша. И, наверное, парочка влюбленных также любуется из окошка озером в лунном свете.

— Может быть, вы и правы…

«Бедняжка, она еще нервничает после случая в Дубовом парке. Надо ее отвлечь», — подумал он, и не нашел ничего лучше, чем пуститься в общие рассуждения:

— Жизнь сложная штука, не правда ли? Подкидывает нам многочисленные сюрпризы. Неординарные люди реагируют на них необычно, им приходится труднее, чем тем, кто живет и действует по шаблону.

— Вы имеете в виду себя самого? И меня тоже?

— Да. Нас обоих. К счастью, — напомнил он, — я рос в таких условиях, что мнение общества для меня ничего не значило. Со мной никто и не думал считаться.

— Зато теперь, — возразила она, — вас примут в любом обществе, если вы захотите.

— Не очень-то я к этому стремлюсь. Иных я просто избегаю. Это те, которые со мной и знаться не хотели, пока я не получил образования и не достиг некоторого успеха в своем деле. Я их опасаюсь и веду себя с ними сдержанно.

— Понимаю вас. Я тоже терпеть не могу людей такого сорта. С трудом сдерживаюсь, чтобы не высказать свое мнение о них откровенно.

Лайэм живо представил себе несимпатичных людей, с которыми Орелии приходилось держать язык на привязи.

— Да, вы меня понимаете, — заметил он.

— Эти люди придерживаются строгих принципов морали и особенно строги по отношению к женщинам. Но они не имеют права на это.

Лайэм уловил в ее спокойном тоне скрытый гнев и удивленно спросил:

— Когда же вы стали мятежницей?

— Всегда ею была. Мои сестры были кроткими ангелами, а я — несдержанной, неукротимым ребенком. Да еще вдобавок дурнушка. Меня звали в семье Черным Дроздом, Чернушкой, Чернавкой. Все говорили, что я странная.