Ладога - Григорьева Ольга - Страница 113

– Нет, о Ладожском Княжиче. Меслава сыне…

Я приостановилась, ожидая ответа, повернулась к урманину.

– Ни разу о сыне Меслава не слыхал. Не ведал даже, что есть у него сын, – честно глядя мне в глаза, заявил он. – Да и Рюрик говорил, будто после смерти Меслава Ладога бесхозной останется…

Меня от его слов шатнуло – чуть не упала в снег и не завыла от отчаяния.

Как мог Оттар о Чужаке не слышать?! Сколько раз при нем Княжича Ладожского поминали и дивились, как он на болотах никем не узнанный жил, как лицо прятал, чтоб ненароком сходство с отцом не выдало! И болотники, и Олег, и даже Эрик о Чужаке говорили! Только ньяр Чужака не по имени звал – волхом именовал.

Но оказалось, про волха Оттар тоже слышал впервые. Он даже коситься на меня начал опасливо – не свихнулась ли баба беременная от дороги дальней? Заметив его озабоченное лицо, я расспрашивать перестала и сама засомневалась вдруг – а был ли Чужак? Не придумала ли его себе в тот миг, когда на плечи белые варяжская плеть опускалась да плоть на куски рвала? Не измыслила ли себе защитника надежного, такого, чтоб всегда от бед спасал? Образ волха расплывчатым показался, будто лик Пастеня, неясной тенью на стенах клети промелькнувшего. Как ни силилась, не могла упомнить лицо волха. Даже глаз его не помнила – только блики ясные, радужные, будто солнцем оброненные…

Так и мучилась, не зная твердо – был ли Чужак? Хорошо, Неулыба сама о нем спросила. Я уж вряд ли бы отважилась ей вопросы о Чужаке задавать – хватило с меня взглядов испуганных, жалостливых. Не хотела вновь кому-нибудь кликушей показаться…

Старуха недаром знахарничала – в глазах моих все углядела, закачала седой головой:

– Меслав сына не вспомнил? Не мудрено, что ты запуталась…

Запуталась? Нет, не запуталась я – утонула в сомнениях и тревоге…

– Меслав – человек простой… С даром, это верно, но куда ему до сына! Тот от матери волховскую душу взял, от отца – взор вещий, от Сновидицы болотной – науку травную… – Неулыба подошла к печи, заковыряла в углях толстой палкой. Горб делал ее неуклюжей и страшной – казалось, будто склонилась она над огнем низко-низко да вглядывается в него, с жаром печным слиться желая. Тот потрескивал, рычал на нее… – Средь волхов нет его сильнее…

Не о том говорила горбунья! Не о том… Разве о Чужаке я беспокоилась, разве за ним в Ладогу бежала?

– И ушел он, как истый волх, – памяти о себе не оставил, – бормотала Неулыба. – Будто не было его в мире этом. Волхи все так уходили – не оставляли людям не имен своих, ни облика. А вспоминали их люди под именами уже иными. Кого Правдой нарекали, кого Справедливостью, кого Радостью… И у каждого волха враг лютый был, коего богам убить клялся.

Я дернулась, вспомнив об Эрике. Чужак ньяра ненавидел – неужто ему в помощи отказал?

– Не о ньяре речь! – засмеялась старуха. Зорка была, хоть и стара уже. – У Волхов враги посильнее да пострашней…

Что ее на Чужаке заклинило?! Что бы ни объясняла она – оставался для меня волх, словно море глубокое.

– Хорошо, что поклонился ему Эрик… Отпустил его, освободил… – Неулыба все копошилась палкой в печи, словно пыталась достать что-то из горячих углей.

– Ты о деле говори! – решилась я перебить горбунью. – Зачем звала?

Она повернулась ко мне, сверкнула чистыми глазами:

– Думала все тебе объяснить, да вижу – не поймешь. А коли так, послушай… Было мне видение о Василисе. Будто стоит она на самом краю глубокой темной ямы – стоит, плачет и все ждет кого-то. Лада явилась мне в том видении, сказала – не дождется Васса, сорвется вниз, коли никто не поможет ей… Хуже того – получат нежити, ее пленившие, Триглавову силу в награду да силой той сотрут всех, кто за Вассой идет. Может, даже волха свалят…

Олег! Муж мой! Чего ж она так долго вокруг да около ходила – главного не говорила?! Я соскочила с лавки, затрясла знахарку:

– Зачем звала меня?! Коли могу помочь – скажи как, мигом все сделаю! Коли сыскать ее нужно – лишь место укажи, найду! Быстрей ласточки вешней полечу…

Горбунья оскалилась в улыбке. Нехорошей улыбке, недоброй:

– Туда, куда их волх провел, не долететь тебе… А все-таки помочь можешь – удержи только Вассу от шага опасного. Ненадолго хоть…

Как? Как смогу отыскать ньярову жену и рассказать об Эрике, об Олеге, о болотниках, на помощь поспешающих? Где же земли эти, коих мне не достичь? Где мой Олег? Почему кажется – умер он? Почему ноет печалью и мукой сердце, а ребенок будто плачет внутри меня?

– Ты ребеночком своим сильна, – словно услышала Неулыба. – Вдвое сильней обычного. Твоей силой да моим умением сможем до Вассы дотянуться – хоть сном, хоть словом подбодрить, надежду воротить… Но станешь ли ты мне помогать?

Стану ли? Она еще спрашивает! Пусть ничего не понимаю я в хитростях ее ведовских, а мужа в беде лишь плохая жена бросила бы! Древлянки, у которых мужья в бою гибли иль рано умирали, сами себя жизни лишали – лишь бы с любимыми не разлучаться! Древлянка я!

– А коли помрешь от ведовства моего?

Глаза у знахарки сияли яркими углями и сама стояла прямая и непреклонная, словно вновь помолодела, горба лишилась…

За дверью громко затопал Оттар, ругнулся, в темноте налетев на что-то. И в клеть не вошел он – ураганом ворвался. Замер на пороге, к темноте приноравливаясь…

Сверкал в его руках обнаженный меч, голубые глаза леденили душу, зловещей улыбкой кривилось жестокое лицо. Нет, не лицо – лик звериный! Наверное, таким его враги видели, таким шел в бой в Валланде, таким крушил чужие городища… А Олег? Неужто и он так глядел – словно сам становился клинком неумолимым?

Я содрогнулась, прижалась к стене, невольно за спиной рукой шаря – оборониться, коли что, а Неулыба охнула, сморщилась вся, застонала тонко, умоляюще протягивая к Оттару худые руки:

– Не делай этого… Не делай… Я добра ей желаю… Оттар кошачьим шагом двинулся на нее, приставил острое лезвие к морщинистой шее:

– Меня обманывать вздумала?! Сам слышал, как хотела ее ведовством убить!

Олег, Васса – они ждут… Меня ждут, помощи моей…

Я собралась с духом, подошла к урманину и, силясь спокойной оставаться, взялась ладонью за острое лезвие. Пальцы почуяли мертвенный холод.

Нет у меча души, хоть давай ему имя, хоть не давай, – жесток он и всегда холоден. Ему все равно, чью кровь пить – своего хозяина иль его врага злейшего. Кто владеет им, тот ему и указ… Клинок-предатель, клинок-раб…

– Уймись, Оттар! Слышал ты звон, да не ведаешь, где он! Я Олегу худа не сделаю, и она тоже. – Я повела глазами на знахарку. – А ты? Его единственную надежду убить хочешь? Друг ли ты ему после этого?

Урманин, боясь меня порезать, начал медленно опускать меч. А глаз от Неулыбы по-прежнему не отводил, насквозь ее прожигал, хоть ко мне обращался:

– Почему веришь этой старухе?

– Она нас уж раз спасла. Она – мой друг.

– Ролло тоже был мне другом…

Оттар сопротивлялся еще, но меч уже в пол глядел…

Я убрала ладонь с железа, чуть не всем телом повисла на руке урманина:

– Нет у нас выбора. Ты вой – тебе ли меня не понять?

Горбунья, кряхтя, отползла в сторонку от опасного хирдманна, пробурчала:

– Я ее и не трону, коли добром не согласится…

– Ладно. – Оттар убрал меч. – Не знаю, кто прав – я иль вы обе, а тебя я должен сберечь. Так что, старуха, коли надобно тебе на людской жизни ворожить, чтоб Олегу помочь, – бери мою!

Знахарка молча глядела на него из угла. Большие быстрые глаза ее осоловели, устремившись в грудь Оттара. Уж не померла ли со страху? Я метнулась к горбунье, всмотрелась в лицо. Да она просто боялась перечить урманину! Не знала, как объяснить, что не под силу ему бабье дело! Хотелось мне плакать, а засмеялась… Заливисто, звонко, еле вымолвила опешившему вою:

– Иди, Оттар! Тут дело бабье… Иди!

– Нет! – Он упрямо помотал головой. – Одну тебя не оставлю.

– Гляди тогда только, не лезь! – разозлилась я. Не для того я спешила к Неулыбе, чтоб время на пустые разговоры тратить да со строптивым урманином спорить!