Голос крови - Локнит Олаф Бьорн - Страница 57

57

– Я хочу рассказать кое-что вам всем. В первую очередь тебе, Конан. Ты поймешь, почему.

– Это касается Даны Эрде, – наклонил голову варвар. – Нужно ли?..

– Нужно, – твердо перебил Рабириец. – Знаю, что начало прозвучит, как навязшая в зубах присказка или титульный лист старинной хроники, но с этим ничего не поделаешь. Очень давно, во времена, которые в ваших легендах именуются Темной или Предначальной эпохой, во времена, когда мир был юн, а люди делали свои первые шаги по земле, были созданы Семь и Три, Великая Радуга и Венец. Если вы спросите, кого считать их творцами, мне будет трудно ответить. К ним приложили руку почти все жившие в те поры народы, и каждый привнес лучшее из того, чем обладал. Камни Великой Радуги, одним из которых был Талисман, останавливали старение мира. В те дни возникло Изначальное Противоречие, которое грозило вылиться в страшную битву. Цепь Равновесия, или Великая Радуга, поглощала силу разрушения, устраняя Противоречие. Три светлых алмаза, звавшиеся Венцом, замыкали Цепь. Когда они явились в мир, те, что владели частью, возжелали Целого. Я не берусь их судить, искать правых и виноватых, и выискивать их ошибки. Война за Камни все-таки случилась. Венец надежно сокрыли. Шесть Радужных камней сгинули навеки. Предполагалось, что погиб и Рубин, Каримэнон, Сердце Огня – тот, что открывал Цепь.

Эллар на мгновение прикрыл ладонью лицо и судорожно вздохнул. Я подумал, что мы никогда не узнаем, какими путями он стал обладателем подобных знаний. В Тарантийской библиотеке нет ни одной летописи с хоть мало-мальски разумным пересказом легенд Изначалья. У Тотланта есть «Кэннэн Гэллэр», не то альбийская хроника, не то философический трактат, но я не владею языком, на котором она написана и вдобавок фолиант Тотланта сильно искажен переводом.

Может, есть такие вопросы, которые лучше не задавать, чтобы не оказаться раздавленным неподъемной тяжестью ответа?

– За тысячелетия Потерянный Талисман стал иным. Его мощь, безличная, как течение реки или величие стихии, обратилась на разрушение. Отыщись кто-нибудь, способный подчинить Камень – и во всех землях Восхода и Заката не нашлось бы человека могущественней. Смерть Даны, пусть это выглядит диким и нелепым, послужила во благо, изменив судьбу Камня. Цена крови связала их… как бы сказать… в единое целое, крепче чем мать и ребенка, влюбленных или учителя с учеником. Когда умерла Дана, умер и Талисман. Он более не опасен. Совсем. Возьми его, Конан. Это мой свадебный подарок.

Словно порыв ветра прошелестел над окружившими поляну буками, когда Эллар запустил пальцы за воротник куртки и вытянул за цепочку огромный, сверкающий всеми оттенками багряного и пурпурного, рубин.

– Хасти, нет, – решительно покачал головой Конан. – Это принадлежало Дане, теперь он перешел к тебе. У меня нет никаких прав на эту вещь!

– А я не могу на нее смотреть, – отрезал Рабириец. – Бери, говорю! Иначе я выброшу его в Океан. Надеюсь, хоть там его никто не найдет… Он сохранил кое-какие свойства. Носи его на шее – и проживешь лет двести. Положи его в сокровищницу, и страна, которой тебе выпало править, будет процветать, а сердца твоих подданных отвратятся от зла. Каримэнон – более не игрушка враждующих колдунов. Не Камень Крови, но Камень Королей. Возьми и используй на благо государства.

– Теплый, – заметил киммериец, бережно принимая Рубин в сложенные лодочкой ладони. Дженна боязливо коснулась Кристалла указательным пальцем и отдернула руку, словно обожглась.

– В нем нет зла, – подтвердил Эллар. – Кому владеть им, как не тебе?

Он легко наклонился и поднял с земли брошенный плащ.

– Это все, зачем я приезжал в Аквилонию, – произнес маг тоном человека, наконец-то успешно завершившего долгое и трудное дело. – Вряд ли мы еще встретимся, но… Пусть лучше будет «до свидания», чем «прощайте».

Он нарочно говорил резко, отбивая у нас желание убеждать его посидеть до утра, и потому церемония прощания вышла краткой. Человек спешит, что тут поделать. У него – свои дела и заботы, у нас – свои…

Тотлант, выглядевший каким-то напряженным и внутренне подобравшимся, подошел попрощаться одним из последних. Стигиец медлил, путаясь в простейших словах, и, наконец, решился высказать то беспокойство, которое, как заметили мы все, терзало его целую луну, с времен возвращения из Бельверуса.

– Эллар, я… у меня… – запинаясь, начал он. – Могу ли я осмелиться попросить?.. Сет Змееликий, да что я несу!.. Я хочу учиться у тебя. Пожалуйста! – одним духом выпалил он.

Серый зрачок Эллара уперся в молодого волшебника долгим взглядом, под которым стигиец совсем сник и хотел отступить в тень. Тягостное молчание нарушил короткий, звенящий смешок.

– От капризов судьбы не избавлен никто – ни смертные, ни боги, – лукавая усмешка Аластора возникала и таяла, чтобы спустя миг снова вернуться. – Соглашайся, друг мой Хасти, не то сей многообещающий молодой человек пойдет и удавится на ближайшем суку.

– Я должен подумать, – Рабириец чуть скривился. – Но, если ты всерьез полагаешь… А, что говорить впустую! Возле устья Алиманы, там, где она сливается с Хоротом, стоит аргосская крепость Лерато. В день наступления Первой осенней луны будь там, в таверне «Речной берег». Тебя встретят и проводят через холмы. Конан, сделай одолжение, растолкуй своему впечатлительному приятелю, чем он рискует! У моих учеников никогда не бывает спокойной жизни и ровной дороги!

– Такого не суждено никому из нас, – странно притихшая рабирийка Меланталь быстрыми, нервными движениями перебирала отзывавшиеся серебристым перезвоном струны своей виолы. – Прежде чем уйти, выслушай меня. Не спрашивай, не жди ясных ответов – просто выслушай.

Маг озадаченно кивнул, остановился, привалившись к стволу древнего бука и глядя на девицу-гуля из-под черных прядей.

Предсказательница запела – негромко, слегка пришептывая, но так, что наверняка даже у напрочь лишенного сентиментальности варвара мороз пошел по коже.

А когда я стану пищей для ночных мотыльков,В волосах моих попрячутся цветные огни,Я оставлю свою плоть на перекрестке вековИ свободною душой пошляюсь вдоволь по ним.На холмах зеленый вереск не укроет меня,В синий омут головой я и сама не уйду,Не возьмет меня земля, не удостоюсь огня.Впрочем, это безразлично – как я не пропаду.И не свита та петля, чтобы меня удержать,И серебряная чаша ядом не налита,От крови моей ржавеет сталь любого ножа,Ни одна меня во гробе не удержит плита.[4]

Она умолкла, дабы перевести дух и исполнить надлежащий проигрыш стремительной, рвано звучавшей мелодии.

Может, нам это померещилось – от вина, разговоров, царившей вокруг настороженной лесной тишины. Только я не верю, чтобы десятку людей, отличающихся друг от друга характерами, темпераментами и взглядами на жизнь, могло померещиться одно и то же.

Однако я невольно вскочил на ноги, Цинтия и Дженна почти одновременно вскрикнули от изумления, Веллан поперхнулся аргосским, а Конан подозрительно заозирался. Меланталь не произносила ни звука, мы все это видели, но песня продолжала звучать, перекликаясь со звоном серебряных струн, приходя со стороны непроглядной чащобы, падая с ночного неба, заставляя чутко отзываться темное зеркало реки.

И когда истает плоть моя теплом на заре —В чье спеленутое тело дух мой вскоре войдет?Ты по смеху отыщи меня в соседней стране,И к тебе с моей усмешкой кто-нибудь подойдет.И не бойся, и не плачь, я ненадолго умру,Ибо дух мой много старше, чем сознанье и плоть.Я – сиреневое пламя, я – струна на ветру.Я – сияние звезды, и меня примет ночь.И когда я стану пищей для ночных мотыльков,И когда я стану пристанью болотных огней,Позови меня, приду на твой немолкнущий зов,Не отринь меня, поелику ты тех же кровей!