Лжедмитрий Второй, настоящий - Успенский Эдуард Николаевич - Страница 53

Тут несколько поляков прискакали к нашим, говоря, что казаки уже убежали. Тогда и мы стали отступать.

Те из нас, кто имел лучших лошадей, поскакали за казаками уговаривать их вернуться. Но они не внимали ничему и постыдно разбегались.

Царевич срубил некоторым головы, нагоняя их в сопровождении других поляков.

И восемнадцать миль мы скакали до самого Рыльска.

С нами поскакали и наши ксендзы. Несмотря на неопытность, они скакали во весь опор, рискуя упасть и разбиться.

Придя к Рыльску, мы отдыхали два дня.

Войско Борисово, подойдя к Рыльску, расположилось там лагерем. Москали тут же стали плести туры и копать траншеи. Выставили пушки и сильно стреляли по Рыльску. Всех захваченных русских пленных они тут же повесили.

Из Рыльска мы с царевичем снова перебрались в Путивль и уже во второй раз стали перестраивать войска.

По приказу царя Бориса его воеводы начали наказывать Камарницкую волость за помощь царевичу. Они послали туда свои войска и прислали туда еще много касимовских татар – 40 000.

Жестокость их наводит ужас. Они сажают женщин на раскаленные сковородки и на гвозди, а мужчин подвешивают за ноги на деревья. Татары продают женщин за полбутылки водки и за старое платье.

Лучшей услуги, чем эта, для нашего императора нельзя и придумать. В то время как он везде все бережет, Борисовы войска жгут и убивают. Все это трудно воспринимать и понимать. Перебежчики и слышать не хотят больше о своем царе Борисе. Несмотря на поражения, у наших войск все время растет уверенность, что царевич победит.

Теперь о других делах.

Казачий атаман Корела засел в Кромах. Борисово войско никак не может до него добраться. Корела накопал траншей, а его казаки – лучшие стрелки в мире из мушкетов и ружей. По двадцать, тридцать, пятьдесят человек они снимают у Мстиславского за день. Иногда у них на горе появляется пьяная голая женщина и пляшет и ругается на позор московскому войску. А из московского войска к ним на стрелах присылают письма про то, что происходит в русском лагере. Потому что многие не любят Бориса и не хотят ему служить.

Как всегда, после неудач от нас опять уходит часть шляхетства. Но в лагере поляков становится все больше и больше. И это несмотря на запрет нашего короля и сейма. Поистине, Русия – мистическая страна.

Боже, помилуй нас!

Отправляю письмо с уходящим отрядом.

Благоволение ко мне молодого императора очень велико. Все эти дни я был с ним рядом и нисколько в нем не разочаровался!

Преданный Вам – А. С.»

Поймали трех монахов, присланных Годуновым, с увещевательными письмами от самого Бориса и от патриарха Иова к горожанам и к путивльскому воеводе.

При пытке выяснилось, что у них есть яд, чтобы отравить царевича.

Монахов сдали их же собственные люди.

Рано утром, когда царевич занимался с отцами Лавицким и Чижевским географией, работая с плоскошариями, секретарь Дмитрия Станислав доложил, что к нему просится Богдан Сутупов.

– Что будем делать с монахами? – спросил он.

Дмитрий отпустил отцов иезуитов и сказал:

– Мало Борису один раз меня убить, ему еще хочется. Вот собака! Чего с ними делать: утопить или повесить! А лучше всего пристрелить.

– Верно, государь, – согласился Сутупов. – Только тут один сюрпризик есть. Мы их обыскали как следует и вот что нашли в ботинках.

Он протянул царевичу сильно потрепанную, вонючеватую бумагу. Дмитрий стал внимательно читать.

– Плохой почерк, – недовольно сказал он. – Долго разбирать надо.

– Мы разобрали, государь, – сказал Сутупов. – Кто-то хочет отсюда в Москву передать. Написано, что ты, Дмитрий Иванович, настоящий царевич. Что тебя в Путивле все признают – и русские люди, и поляки – и что воевать против тебя Богу неугодно.

– Хорошее письмо, – решил Бучинский. – Может, отпустить их с таким письмом?

– Может, отпустить… А может, не отпустить, – в растяжку сказал Дмитрий. – Давайте вместе подумаем. А что, если они это письмо сами для себя написали, чтобы жизнь свою спасти?

– Так что делать? – спросил Сутупов.

– Не мне тебя учить, Богдан, – сказал Дмитрий. – Но я бы и по другой причине их не отпускал. Этих отпустишь, завтра другие отравители придут. Царь, видишь ли, добрый, людей жалеет, а царю быть добрым нельзя. И не просто нельзя, а это ему очень опасно. Так меня в детстве учил один очень умный человек.

Он замолчал, но чувствовалось, что он сказал не все: «Подтверждать лишний раз, что я настоящий, – только сомнения сеять».

Потом он еще добавил:

– Страсть как я не люблю монахов. А интересно, как это они собирались меня отравить? И что за яд у них?

– Какой-то страшный яд, государь, как их старший говорит, – ответил Сутупов. – Кто хоть раз к нему прикоснется, всем телом так распухнет, что на девятый день лопнет.

– Не могли же они сами меня этим ядом угощать, – вслух задумался Дмитрий. – Значит, к кому-то шли.

– Вот что, Богдан, – велел он Сутупову, – пока ты все это не выяснишь, ко мне лучше не являйся.

Сутупов постарался на славу. Выяснилось, что двое из мелких бояр из Дмитриева окружения уже давно вели переписку с Годуновыми. И монахи шли именно к ним.

Дальше бояре взялись смешать яд с ладаном, которым священник должен был окуривать Дмитрия.

План был очень глубоко продуман, чувствовалась грамотная рука. Через девять дней никаких концов уже бы не осталось: ни царевича, ни священника, ни бояр, ни монахов. В живых был бы только старший монах, который этого яда не касался. И то неизвестно, как долго бы он прожил.

Когда путивльцы узнали об этом умысле, они попросили Дмитрия выдать им бояр. Получив согласие, они раздели бояр догола, вывели на площадь и, привязав к столбу, врытому в землю, расстреляли из луков и мушкетов.

К ужасу поляков из Дмитриева ополчения, два голых, залитых кровью тела долго белели на площади.

Судьба монахов осталась неясной. Расстреливать монахов власть опасалась.

Казимир Меховецкий все больше убеждался в правдивости слов своего приемыша Андрея Нагого. Да, это действительно реальный, а не фиктивный претендент на московский престол. И ясно было, что его тайна постепенно всплывет: ведь жива его мать, живы десятки слуг, его воспитывавших, живы родственники Афанасия Нагого.

Ясно стало, что в Москву под видом этого царевича идет кто-то другой. И что этот кто-то другой в Москве обязательно будет разоблачен. И тогда гроза и гнев со всех сторон, в том числе и со стороны реального Дмитрия – «Андрея», рухнут на Казимирову голову.

Он сидел и снова и снова перечитывал письмо:

«Ясновельможный пан Казимир!

Как на исповеди священнику, положа больное сердце мое на святую Библию, хочу рассказать вам истинность жизни моей.

Я рожден был в семье царя Великой Московии Ивана Васильевича Четвертого, известного в Польше по имени Грозный.

С малых лет я жил и воспитывался в городе Угличе под присмотром опальной матери моей царицы Марии и трех (не уверен) братьев ее.

В мои восемь или девять лет ко мне был приставлен учитель-доктор влах Симеон. Он стал готовить в подмену мне другого мальчика. И однажды, когда я увидел этого своего двойника в моей царской одежде, я в гневе ударил его кинжалом, подаренным мне старшим братом.

Мальчик скончался, а все окружающие меня люди решили, что это был убит я. В гневе они перебили годуновских людей в Угличе.

Меня же мой учитель увез в город Ярославль и сдал моему дяде Афанасию Нагому, который по неизвестной мне причине под другим именем отправил меня в Польшу. Под страхом смерти он велел мне никому не открываться, что я и делал долгое время. Он заставил меня дать царское слово о молчании.

В настоящее время Афанасия Нагого уже нет в живых, и я вправе нарушить клятву. Потому что под моим именем какая-то никому не известная личность хочет захватить по праву отцов и дедов принадлежащий мне Московский престол.