Лжедмитрий Второй, настоящий - Успенский Эдуард Николаевич - Страница 66

– О чем хочешь говорить, боярин?

– О Годуновых.

– А разве не все говорено? – удивился Дмитрий. – Борис умер, царица отравилась, Федора убили. Семен Никитич сослан в Переславль.

– Не все, государь. Есть еще царевна Ксения. Мы с Басмановым держим ее в старых годуновских хоромах.

– А что так?

– Странная птица! И держать глупо, и отпускать нельзя, – ответил Молчанов. – А в монастырь заточить жалко.

– Почему?

– Больно хороша, государь.

– Хорошо, покажи мне ее. Сегодня после Боярской думы.

– Лучше бы вечером, государь.

– Да почему?

– Потом поймешь, когда увидишь.

– Ладно, привози вечером, – согласился царевич.

– А ты, Дмитрий Иванович, вели Темиру Засецкому карету до крыльца пропустить.

– Чтобы вся Москва об этом знала!

– А как быть, государь?

– Проведи на кухню к поварихам. Договорись со Скотницким или с Маржеретом, кто сегодня в охране, они придумают.

– До вечера, государь!

– До вечера!

К вечеру оказалось не до Ксении. Произошел раздор между русскими и поляками.

Русские за малую вину приказали палачам бить польского шляхтича Липиньского, водя его по улицам.

Узнав об этом, поляки кинулись на них с оружием. Произошла свалка. Липиньского отбили. В свалке многие легли на месте, многие были ранены.

Москва окрысилась на поляков. Дети стали в них кидать камнями. Стрельцы стали вооружаться тем, что было на дому. Послали к царю.

Узнав эту новость, Дмитрий пришел в бешенство. Он приказал Скотницкому:

– Поезжай к полякам. Пусть выдадут виновных. А в ином случае прикажу окружить их двор пушками и снесу их вместе с двором до основания. Детей не пощажу!

Он сказал это в присутствии десятка бояр из самых родовитых, задержавшихся после думских дел. Боярам такая его речь явно понравилась. Дмитрий жестом руки отпустил их всех, кроме Басманова.

– А ты возьми стрельцов конных три сотни и гони туда! Посдерживай народ.

Скоро вернулся Скотницкий.

– Поляки дали такой ответ: «Так вот какая награда нас ожидает за наши кровавые труды. Мы не боимся. Пусть нас убьют, но об этом будет знать его королевское величество – наш государь и наши братья. Мы же желаем погибнуть, как прилично рыцарству, а пока умрем, натворим много зла».

– И что, умрут? – спросил Дмитрий.

– Умрут. Они вооружаются. Позвали священника исповедоваться. Там тысячи русских. Есть и безоружные.

– Скачи снова к ним. Постарайся успокоить. Скажи своим, чтобы не отказывались выдать виновных. Им ничего дурного не сделают. Пусть окажут повиновение, надо Москву успокоить.

Рыцарство успокоилось, и Басманову были выданы три человека из роты Станислава Борши, из роты Александра Вербицкого и из роты Павла Богухвала.

Трех шляхтичей привезли в Кремль и отдали под надзор Богдана Сутупова.

Продержав сутки в каком-то страшном, залитом кровью каземате без еды и питья, их вернули на польский двор.

Они рассказали, что сидели в темной круглой башне на карнизе в один кирпич, готовые в любую минуту потерять сознание и свалиться с высоты на острые, вкопанные в землю крючья.

Станислав Борш с тех пор запомнил это Дмитрию.

«От командира пехотной роты телохранителей его Императорского Величества русского и многих иных царств царя Дмитрия Ивановича – капитана Жака Маржерета.

Библиотекарю королевской библиотеки милорду Жаку Огюсту де Ту.

Москва

Уважаемый милорд!

Я надеюсь, что мои первые письма благополучно достигли милого моему сердцу Парижа и что Вы, милорд, и Его Величество король ознакомились с моими описаниями. Поэтому пишу следующее письмо.

Новый царь очень пришелся по сердцу Москве. Через три дня после приезда его матери, которую он поселил в Кремле в Вознесенском монастыре, он торжественно короновался на царство в Успенском соборе.

Это было прекрасное зрелище. Император вошел в собор по малиновому с золотом бархатному ковру, облаченный в порфиру, украшенную драгоценными камнями.

Патриарх миропомазал императора и вручил ему знаки царского достоинства: корону Иоанна, скипетр и державу. Высшие сановники государства, включая патриарха, склонялись и целовали руку царя. Я видел со стороны, как многим это было невыносимо неприятно.

Император немедля приступил к государственным делам. Многое он стал делать ранее здесь невиданного. Он повелел очень строго всем приказам и судам, а также всем писцам, чтобы приказные и судьи решали дела без посулов. За взятки он объявил смертную казнь.

И русским, и чужеземцам он дал свободу кормиться своим делом, кто как умел. Благодаря чему в стране все стало заметно расцветать, а дороговизна пошла на убыль.

Он разрешил всем купцам выезжать по торговле в любые страны. Отменил распространение кабалы (это такое добровольное рабство за деньги) на родственников и детей. Отменил многие нескладные московитские обычаи и церемонии. Например такой, когда царь за столом должен был беспрестанно осенять себя крестом и его должны были постоянно обрызгивать святой водой.

Раньше в московитских кабаках разрешалось все пропивать до нитки и нельзя было мешать человеку делать это, потому что весь доход шел в казну. Молодой император отменил этот закон.

Раньше цари выходили в город по-восточному: стрелецкие полки, боярская конница, ряды рынд, рота немецких телохранителей. Государь Дмитрий сейчас вылетает в город в любое время. Конная сотня Альберта Скотницкого едва успевает догнать его и окружить.

Молодой император часто принимает участие в загонах при борьбе с медведями с рогатиной. И не боится сам выходить на медведя.

Он постоянно приглашает меня, Матвея Кнутсена, иноземных врачей и других иностранцев, чтобы спросить, как то или иное дело делается в других государствах.

Он часто спрашивает меня о его величестве христианнейшем короле Генрихе Наварском, и собирается послать к нему посольство, и хочет ехать сам, хотя и знает, что это не понравится королю польскому из-за союза нашего государя с Портою.

Недавно он осматривал рынок, чем потряс весь город. И самолично перевернул несколько прилавков с грязным мясом. Он велел пожарным привезти воды и вымыть все столы.

Я посетил этот рынок через несколько дней, на удивление, все было как прежде.

Он заказал иностранным мастерам и русским плотникам строить новый гуляй-город с медными страшными головами впереди, из которых бьет огонь, и велел разрисовать его разными чудовищами с большими глазами, чтобы пугать татарскую конницу.

Ближние его люди – это воевода Петр Басманов и воевода Рубец-Мосальский. Многие князья и высокие бояре на это обижаются.

В Кремле император никогда не сидит на одном месте: он заходит в казну, в аптеку, к ювелирам. И часто его личные слуги не знают, где его искать. В то время как прежние цари из-за московитской важности из одного покоя в другой переходили не просто, а их вели под руки несколько бояр.

Своих стрельцов он замучил обучением.

Кажется, он начинает готовить поход на Азов. По крайней мере, говорит об этом часто.

На этом кончаю первую часть своего письма. Я трудился над ним два дня. Мне легче работать шпагой, чем пером.

Глубоко уважающий Вас капитан роты телохранителей его величества императора Московского Дмитрия Ивановича сына государя Иоанна Грозного

Жак Маржерет.

P. S. Еще хочу сообщить о более чем странном поступке молодого императора. Недавно он велел вернуть из ссылки своего главного врага – князя Василия Ивановича Шуйского с братом. Братья Шуйские – главные претенденты на Московский престол царя Дмитрия. Этот его смелый шаг говорит, что у него нет никакого сомнения в твердости своего положения на Москве».

В октябре в Польшу для завершения брачных дел был отправлен послом-женихом Власьев Афанасий Иванович.