Том 6. Письма 1860-1873 - Тютчев Федор Иванович - Страница 106

106

———

Вот уже три или четыре дня, что я не выхожу вследствие приступа невралгических или ревматических болей в ногах, которые на этот раз наступили ранее обыкновенного. Страдания не очень сильные, особенно в сравнении с тем, что ты перенесла недавно, но это нарушает все мои привычки, а вместе с тем и все условия моего физического существования и без того достаточно расстроенного. Но это естественные спутники старости, и смешно было бы на них сетовать. — Прощай, милая дочь, обними свою тетушку, и да сохранит ее Бог для тебя сколь возможно дольше. Остаюсь неизменно любящим. Твой отец

P. S. Вот, дочь моя, несколько строк, которые я никому не показывал; они — для тебя одной. Они сложились у меня в состоянии полусна, ночью, на возвратном пути из Москвы.

Аксакову И. С., 7 мая 1871

207. И. С. АКСАКОВУ 7 мая 1871 г. Петербург

Петербург. Сего 7 мая 71

Касательно молодого Демидова спешу вас уведомить, любезнейший Иван Сергеич, что он здесь и пробудет здесь еще недели две, так как свадьба состоится не прежде 21 числа с м. — Живет он в своем доме, что на Большой Морской, куда вы и адресуйте письмо ваше, а не то пришлите письмо ко мне, и я с полною готовностию буду служить вам посредником по этому делу, в успехе которого я нимало не сомневаюсь, так как Демидов, сколько мне известно, весьма расположен не зарывать своих талантов, а — как следует верному рабу, поставленному над многими, — употреблять их на пользу общую. К тому же он очень дорожит своим званием киевского головы.

И я не раз сбирался писать к вам о том Страшном суде, что заживо и при сохранении естественного чина так просто и так последовательно над человеческим обществом совершается. Но как одолеть словом и даже мыслию подобные события? Одно только выскажу при этом случае. Я теперь только понял это библейское выражение: Господь ожесточает сердца строптивых, — этому я каждый день свидетелем. — Казалось, что к событиям таковым, как в Париже, всякий мыслящий человек не может отнестись двояко и что эта страшная поверка на деле известных учений не может не убедить кого бы то ни было. — Оказывается далеко не то: я встречаю здесь людей серьезных — ученых — и даже нравственных, которые нисколько не скрывают своего горячего сочувствия к Парижской Коммуне и видят в ее действиях занимающуюся зарю всемирного возрождения… Вот над чем можно крепко призадуматься. Не доказывает ли это, что корень нашего мышления не в умозрительной способности человека, а в настроении его сердца. В современном настроении преобладающим аккордом — это принцип личности, доведенный до какого-то болезненного неистовства. — Вот чем мы все заряжены, все без исключения, — и вот откуда идет это повсеместное отрицание Власти, в каком бы то виде ни было. Для личного произвола нет другого зла, кроме Власти, воплощающей какой-либо принцип, стесняющий его, и вот почему блаженны нигилисты, тии бо наследят землю до поры до времени — и пр. и пр.

Аксаковой А. Ф., 17 июля 1871

208. А. Ф. АКСАКОВОЙ 17 июля 1871 г. Петербург

Pétersbourg. Ce 17 juillet

Non, ma fille, je ne saurai entièrement m’associer à la singulière oraison funèbre que vous avez consacrée à la mémoire du pauvre Сушков, et sa disparition me rend tout triste. Il touche par tant de souvenirs à une si longue période de ma vie, et qui est la dernière, — depuis le temps où il impatientait ta mère, jusqu’aux dernières irritations de mon pauvre frère contre lui, — que je ne saurai être insensible au vide qu’il me laisse… Je ne lui ai jamais su mauvais gré de sa pétulance de vieil enfant, et maintenant qu’elle est plus que tempérée par l’accident de sa mort, elle ne fait qu’aviver dans mon souvenir tout ce long passé de ma vie, auquel il se rattache. — Paix à sa mémoire et à tout ce passé.

Le moment présent, par contre, m’angoisse bien péniblement. Les lettres que ma femme m’écrit de Lipezk, son découragement, son désespoir à propos de la santé de Marie, qui — à ce qu’elle dit — s’étiole de plus en plus, tes propres impressions à toi au sujet de ce pauvre Jean, dont la mine t’a consternée, — tout cela, assurément, est bien fait, pour me remplir l’âme de tristesse et d’inquiétude… Hier j’ai écrit à ma femme, pour la supplier de persévérer dans la cure du кумыс, de la faire aussi complète que possible, et puis — une fois rentrées à Ovstoug où je compte aller les rejoindre le mois prochain — nous déciderions, en vue du résultat obtenu, ce qu’il y aurait à faire pour cet hiver… Mais je prévois, que s’il s’agissait d’aller le passer hors du pays, l’opiniâtre résistance qu’y ferait Marie, à moins qu’elle ne se reconnaisse, elle-même, assez malade, pour que le sentiment de sa conservation ne finît par prendre le dessus. Quant à Jean, il se déciderait plus volontiers, je suppose, à une expatriation de quelques mois, et je voudrais bien lui demander — si je savais où lui adresser mes lettres — s’il n’aimerait pas que je fisse dès à présent quelques démarches, en vue de lui obtenir un congé pour cet hiver.

Hélas, ce qu’il y a de plus difficile au monde, pour certaines natures surtout, c’est de prendre des résolutions en temps utile — c’est de rompre, dans le moment donné, résolument, le cercle magique des indécisions d’esprit et des défaillances de volonté.

La première partie du procès vient de finir, et pour qui en a suivi les détails — comme moi, par ex, qui ai assisté à toutes les séances — la sentence rendue doit paraître équitable. — J’ai été vraiment émerveillé du talent de quelques-uns des avocats dont j’étais loin de me douter, tels, pr ex, que le Pe Ouroussoff et Spassovitch. C’est étonnant, vraiment, combien ces nouvelles institutions judiciaires se sont vite acclimatées chez nous. Là est le germe puissant d’une Russie nouvelle, et la meilleure garantie de son avenir. — Quant au fond du procès, il remue un monde de pensées et de sentiments pénibles. Le mal est présent, mais où est le remède? Que peut contre ces convictions fourvoyées, mais ardentes, un pouvoir sans conviction aucune? En un mot, contre ce matérialisme révolutionnaire tout ce plat matérialisme gouvernemental?.. that is the question, etc. etc.

Перевод

Петербург. 17 июля

Нет, дочь моя, я не могу вполне присоединиться к необычному надгробному слову, которое ты посвятила памяти бедного Сушкова, и его уход очень меня печалит. Он связан столькими воспоминаниями с таким долгим периодом моей жизни, уже минувшим, — начиная с того времени, когда он выводил из терпения твою мать, и до последних вспышек раздражения против него моего бедного брата, — что я не могу не чувствовать пустоты, которую он мне после себя оставляет… Я никогда не сердился на его запальчивость старого ребенка, и теперь, когда эта запальчивость более чем обуздана смертью, она только воскрешает в моей памяти все мое долгое прошлое, которому он принадлежит. — Мир его памяти и всему этому прошлому.