Флорентийка и султан - Беньи Жаннетта - Страница 29

Капитан Манорини особенно восхищался оружейными базарами, которые поражают своей роскошью. Здесь можно купить клинки и кинжалы самых разных размеров, формы и отделки. Но, как объяснил капитан Манорини, нельзя отыскать готовые кинжалы или сабли: сначала покупается клинок, потом оружейник приделывает к нему рукоятку, футлярщик изготавливает ножны, серебряных дел мастер украшает кинжал, подвешивает перевязь и, наконец, поверщик ставит клеймо. Некоторые клинки баснословно дороги – они стоят несколько тысяч цехинов.

Стоит возникнуть каким-нибудь денежным затруднениям – и на помощь покупателю спешит еврей, предлагая обменять золото или серебро, или дать взаймы знакомым, если тем потребуется более крупная сумма, чем та, что у них есть при себе. Узнать евреев можно с первого взгляда по одежде черного цвета: османские законы запрещают им носить другие цвета.

Возле каждого базара расположен великолепный фонтан, почти всегда прекрасное и величественное сооружение, чаще всего стоящее особняком. Стоки его закрыты бронзовой решеткой. К каждому окошку на цепи подвешена медная чаша. Конечно, мы не рискнули пить воду из этих фонтанов, потому что вокруг стоит такая невероятная грязь, что диву даешься.

Но турки и мавры не обращают на это никакого внимания. Они берут чашу, просовывают руку сквозь решетку, набирают воду, пьют и возвращают чашу на место. А здесь ее уже дожидаются чьи-то жаждующие уста. Обычно у каждого фонтана сидит не меньше дюжины местных жителей. Они перемещаются вокруг него вместе с солнцем. И, таким образом, у них есть все, что больше всего ценится в этом климате – вода и тень.

Миновав оружейный базар, мы внезапно наткнулись на процессию женщин, из какого-то гарема. Все они ехали верхом на мулах и были закутаны в белые покрывала. Процессию возглавлял евнух в великолепных одеждах. Все, кто шел им навстречу, немедленно уступали дорогу: мужчины бросались ничком на землю, не поднимая глаз, или прижимались лицом к стене.

Наш проводник сказал, что едет гарем одного из визирей султана. Как и почему они оказались здесь, проводник не объяснил.

Нам тоже пришлось взять влево и переждать, пока кортеж проследует мимо нас. Евнух, державший в руке палку, бесцеремонно бил по голове любого, кто не успевал очистить дорогу.

После этого мы продолжили свой путь по крытым навесами улицам и подошли к дворцу паши. Но здесь нас ждало разочарование: слуга, посланный во дворец известить его о прибытии венецианского посла, с униженным видом вернулся обратно. Оказывается, паша еще не вернулся с охоты. Очевидно, он заночевал в оазисе, и потому нам пришлось, оставив подарки, направиться к нашему кораблю.

Я не рассказала еще о том, что у многих прохожих, попадавшихся нам навстречу, не доставало носов и ушей. На это капитан Манорини, рассмеявшись, ответил:

Просто-напрасто, все они когда-либо предстали перед местными судьями.

Оказывается, кади, как здесь их называют, таким образом исполняют исламские законы.

Когда совершена кража, и вор схвачен с поличным, он предстает перед кади. Тот вершит суд, и очень скоро выносит приговор. После этого он берет в одну руку ухо вора, а в другую – бритву и быстро отсекает ухо осужденного. После этого преступника отпускают, но все теперь могут отличить вора от честного человека.

Обычно, кади выходит утром на улицу, и никто не знает, куда он направляется. Он гуляет по городу и в сопровождении помощников совершает набег на первый попавшийся базар. Гам он располагается в любой приглянувшейся ему лавке, проверяет товары, правильность мер и весов, выслушивает жалобы покупателей, допрашивает торговцев, замеченных в каких-нибудь нарушениях. Потом, без суда и следствия, а, главное, на месте, вершит правосудие, приводит приговор в исполнение и подкарауливает следующего преступника.

Торговцев обычно наказывают гораздо мягче – конфискуют товар, закрывают лавки. Суровым наказанием считается выставление на всеобщее осмеяние. Тогда виновника ставят у стены лавки и заставляют подняться на цыпочках и потом пригвождают его ухо к двери или к ставням лавки, и все прохожие смеются над ним. Такое наказание очень развито на турецких базарах, и пытка эта длится два, четыре, а то и шесть часов. Конечно, несчастный *** ухо, но такое случается очень редко: торговцы-турки очень дорожат своей честью и ни за что на свете не согласятся быть похожими на воров отсутствием, пусть даже крошечного кусочка, уха.

Когда мы вернулись на корабль, оказалось, что Аслан-бей уже прислал сеньору Гвиччардини деньги, которые он ему был должен.

Мы больше не испытывали никакого желания оставаться в Каире и велели капитану нашего судна поскорее отчаливать. Особенное облегчение испытала моя верная служанка Леонарда: как истинная христианка она не выносила ни зрелища мечетей с огромным количеством молящихся в них мусульман, ни грязных турецких базаров, ни шумной и заунывной музыки. Порой я испытывала то же самое, однако меня утешало то, что нигде больше нельзя было увидеть мест, описанных в Библии величественных пирамид и бесконечных пустынь.

Это была дикая, варварская, но по-своему живописная и прекрасная страна.

ГЛАВА 7

Парусная джерма, на которой путешественники возвращались из Каира вверх по течению Нила в порт Рашид, остановилась на ночлег неподалеку от маленького оазиса.

– А не устроить ли нам ужин на берегу? – предложил капитан Манорини.– Сдается мне, что в этом оазисе найдется для нас молоденький барашек.

– Что ж,– сказал сеньор Гвиччардини,– предложение хорошее. Однако, кто отправится за барашком?

– Отправим кого-нибудь из команды. Подозвав переводчика, капитан рассказал ему о своем желании полакомиться барашком и спросил, нет ли среди матросов охотника сходить в оазис. Для того, чтобы его просьба выглядела более убедительной, он достал из кошеля несколько цехинов и предложил их в обмен на барашка.

Деньги не произвели никакого впечатления на арабов, однако один из матросов, заинтересовавшийся предложением капитана Манорини, показал вместо денег на короткий кинжал в красивых кожаных ножнах, который висел на поясе у капитана.

– Нет, нет,– замахал руками Манорини,– это подарок, я не могу расстаться с ним.

Араб разочарованно отвернулся. Тогда сеньор Гвиччардини, порывшись в своем багаже, обнаружил широкий нож с костяной ручкой, инкрустированной серебряной венецианской вязью.

– И не жаль вам? – спросила Фьора.

Сеньор Гвиччардини улыбнулся.

– Но ведь вы хотите свежего мяса?

Фьора улыбнулась.

– От такого трудно отказаться.

– Значит, придется пожертвовать ножом. Ничего страшного, у меня есть стилет, острый, как бритва. А это пусть достанется матросу. В конце концов, уже наступил вечер, и, насколько я разбираюсь в криках животных, шакалы выбрались на охоту.

Матрос, получивший нож, с такой поспешностью спрятал его под полу грязного, местами изодранного халата, что мы только подивились. Однако капитан джермы без особых церемоний отобрал у матроса нож, вызвав у путешественников недоумение.

Сеньор Гвиччардини через толмача обратился к капитану.

Зачем вы это сделали? Ведь он отправляется один в ночную пустыню. Нож понадобится ему для защиты. На это капитан ответил:

– Аллах запрещает брать подарки от неверных. Сеньор Гвиччардини развел руками.

– Но это не подарок, это плата за труд.

Но капитан был непреклонен. Он положил нож у ног сеньора Паоло и отдал матросу какую-то короткую команду.

– Что он сказал? – спросила Фьора у переводчика.

Оказывается, капитан пригрозил матросу карой господней, если он осмелится принять от неверных, пусть даже настроенных дружелюбно, какой-нибудь подарок, какими бы словами гяуры ни прикрывали свой поступок.

Больше желающих отправиться в оазис в такой поздний час не нашлось, и капитан Манорини уже думал было отказаться от своего намерения полакомиться барашком, когда выход неожиданно нашелся.

Переводчик, который немного знал эти места, вызвался отправиться проводником, но при условии, что его будет сопровождать сам капитан Манорини. Похоже, что этот мусульманин во время своего общения с европейцами, стал менее ревностно исполнять законы ислама. Во всяком случае, как позднее рассказывал сеньор Гвиччардини Фьоре, толмач охотно принял в подарок нож, который так и не достался храброму матросу.