Становой хребет - Сергеев Юрий Васильевич - Страница 89

Не было карт, а если и были, то царских времён, мы их звали «средне-потолочные», на них была такая брехня, что реки и ручьи текли в обратном направлении, иных вовсе не было. Мы поначалу даже блудили, а потом перестали картам верить.

Рубили визирные просеки и сомневались, туда ли идём? Куда бьёмся? Двигались на ощупь, полагаясь только на компас и звёзды, еды не хватало. Дожди льют, холод, сырость, а тут упрёмся в скалу или реку и давай кружиться, обход искать… Да… Мало кто выдерживал на такой работе.

Мы сами отлавливали артельки старателей, идущие к золоту, зачитывали им липовый мандат, что, только после работы на дороге, их допустят на прииски, и чуть ли не силой оружия заставляли поработать на просеке, но они вскоре сбегали, сманивая наших рубщиков, и мы опять выставляли посты на тропе, важно требовали документы у идущих и заворачивали их на день или на неделю к своим палаткам.

Короче, разбоем жили. Но сделали же всё, чёрт меня подери!

— Я в Утёсном уже автомобиль видел, даже испугался, откуда взялся он. Ведь, не раз ходил через Яблоновый хребет и знаю, какие там непролазные места. Чуду подобно!

— Да, через болота легли полувёрстовые стлани из брёвен, сколько грунта перевёрнуто, сколько мостов построено, не счесть. И всё вручную. Действительно, чудеса в решете. А сколько леса вырублено и затрачено труда!

Зубами прогрызали эту дорогу и добились. Радостно жить, глядя на то, что труд наш на пользу идёт. А помню… по лесной глуши продираешься с инструментом, и медведи от тебя шарахаются в испуге. Порушили мы косолапым покойную житуху, навсегда порушили.

Верблюдов я тех тоже видел, шли они зимней тропой с таким жалобным стоном, что кровь стыла в жилах. Тунгусы их боялись, как огня, ведь сроду не доводилось видеть таких уродливых животин. Плевались, глаза руками закрывали.

Кричали: «Нацяльник, пошто такой дурной зверь тайга пустил, олень пропади, белка пропади, тунгус тоже пропади». Ещё один припомнился случай. У горы Эвота набрели мы на балаган, вроде вот этого, из корья. Вонь от него шибает за версту, дышать нечем.

Подходим, а там живой приискатель. С виду только живой. Застиг их артель на перевале снег в начале июня, и он от усталости так уснул, что удосужился обморозить себе руки и ноги. Дружки потерялись в метели, а он набрёл на павшую лошадь и состроил балаган.

Выползал к падали и питался, отлёживался… К нашему приходу, руки до локтей у него уж сгнили, ноги почернели, а помирать не собирается, да ещё мечту лелеет к золоту попасть, планы на жизнь строит. Посчитали, что он тронулся умом. Сообщили врачу, тот пока добрался, а приискателя уж вороньё доедает…

Сколько судеб переломано вдоль нашей трассы… сколько их, болезных, полегло, трудно вообразить, а лошадиных костяков совсем не счесть… а всё — потому, что дороги не было, наобум пёрли — на авось надеялись. Дорога — это жизнь…

— Ну, а дальше куда норовишь податься? Тут уж скоро свернёте работу, дело к концу идёт…

— Шут его знает! Изыскания прикончим, и, если ещё куда не пошлют на прорыв, пойду геодезистом к дружку своему, Гришке Мотину, он давно манит меня снимать карту страны. Чтобы не блудили больше по тайге добрые люди, не пёрли куда попадя, а имели точную карту.

Экспедиция его базируется в Нагорном, а сам Гришка бродяжничает по Становому хребту и Алданскому нагорью до самого Охотска.

Вот это работа! Люблю такие пространства, звериные тропы, вольный воздух и возможность быть всегда и везде первым. С Мотиным мы вместе в Краснодаре учились.

Пойду к нему. Подобрались там наблюдатели, астрономы и геодезисты бесшабашных кровей, хорошие и сильные ребята. Исстари такие люди рвались вперёд. — Егор понял, что встретил родственную бродяжью душу.

Этот крепкий человек не боялся ничего: ни буйных рек, ни скалистых гольцов, ни скрытых перевалов. И опять вслушался в рассказ Якова.

— Три сотни лет назад был снаряжён казак Пётр Бекетов с сотоварищами во поисках новых земель и «мягкой рухляди», так звали в те времена шкуры пушных зверей.

Они спустились на плотах по реке Лене, остановились в Усть-Кутском зимовье, а весною поплыли дальше, отбиваясь от стрел и копий неведомого народа Саха, скотоводов и охотников. И страна эта звалась Саха, что значит Якутия.

Казаки были народ вольный, беззаботный и бесстрашный, жили и умирали легко, только подай им ширь, где можно разгуляться, не притесняй.

Срубили они в урочище Гимадой острог и назвали его Якутском. Вскоре там был посажен воевода, началось крещение инородцев, развилась менная торговля.

А потом, сплыл до устья Лены десятник Васька Буза, любопытно стало ему глянуть, что за реки текут в ледовитый океан. Перезимовал у тунгусов, а весной на двух кочах пошёл морем до реки Яны, про которую только что вызнал, там встретил многочисленные и воинственные племена юкагиров и обложил их ясаком.

В те же места сплавился по Индигирке Михаил Стадухин и в пути узнал у туземцев о неведомой реке Колыме, тогда он на одном лёгком коче спускается до устья Индигирки и идёт вдоль берега Ледовитого океана.

Казаков пытала жестокая непогода, голод и страх погибели, но они сами были жестокие и неумолимые, искали этих опасностей и услаждались ими.

Стадухин основывает Нижне-Колымск, поднявшись на шестах вверх по реке, воюет с оленными чукчами и закладывает Средне-Колымск, это всё с полусотенной дружиной.

За Стадухиным Семён Дежнёв двинулся открывать землицы.

Из Якутска же началось освоение Амура и Камчатки. В 1643 году Василий Поярков вышел с казаками из городка «в поисках серебряной и иной руды да приведения под царёву руку малых людишек». Дружина в сто двадцать человек поднялась берегами рек Алдана и Учура и зашла в непроходимые горы.

Люди долго бились, отыскивая в облаках перевал, уважительно нарекли хребет Становым, за дикую неприступность… Всё же, перевалили его в страшных лишениях и спустились плотами по открывшейся реке Зее в Амур. Его путём пошёл из Якутска Ерофей Хабаров и положил на карту Даурские земли.

— Откуда ты всё это знаешь? — поразился Быков. — Так рассказываешь, словно всё видел своими глазами.

— Зимой, от безделья, в одной закрытой церкви Якутска напоролся на груду книг. Ночь беспросветная, вот и начитался бывальщин.

— Мне один шаман сказал, что его предки предсказали места, где будут выстроены эти церкви. Неужто правда?

— Я бы тоже предсказал, подумаешь, невидаль. Церкви обычно строятся на лобном, возвышенном месте, чтобы их было отовсюду видно.

— Но Якутск стоит на равнине, как я слыхал?

— Значит, они выстроены на самых сухих местах. А где ты шамана повидал?

— Даже на камлании был. Вот дьявол! Лохмами трясёт, прыгает, ну, чисто помешанный. А тунгусы рты разинули, глядят на него и ревут дурниной. Нагадал он мне долгую жизнь… А тут чуть конец не пришёл в маршрутах, еле ноги плету домой.

— Всё же, как вы сработали летом, нашли что-нибудь?

— Работали нормально, только припозднились нам закинуть харчей, да и другие неулады вышли. Компасы здорово врали от своей ветхости. Мы вели картографическую съёмку и геологические изыскания по гольцам отрога Яблонового хребта, ключи опробовали лотком, били неглубокие езенки и шурфы.

Олени достались, опять же, некудышные, упряжь порванная, а место работы — сплошь непроходимые места — стланики и развалины каменных глыб-курумов. Набедовались тоже вдоволь, как и вы впервой на дороге.

А вот, нету там золота! Нравится мне эта хлопотная работа до невозможности. Вот бы ещё подучиться немного на геолога, тогда бы вовсе меня из тайги не вытащить.

— Так учись, кто тебе не велит? — Яшка сладенько зевнул и прикрыл глаза.

— Этой зимой обязательно пойду. У нас в Незаметном открылся горно-промышленный учебный комбинат. Был я там зимой. Испытывает он большие трудности: не хватает учебников, студенты пишут конспекты на старых газетах.

Из-за недостатка мебели они учились стоя. Преподаватели, чтобы согреться, бегали из угла в угол, а студенты отплясывали трепака. Но учатся!.. Значит, скоро закончат строить дорогу?