Мясорубка для маленьких девочек - Волевич Ирина Яковлевна - Страница 27

27

Подношу револьвер к виску. Закрываю глаза.

С минуту раздумываю.

Нет, невозможно.

Кажется, я чуть было не совершил грандиозную глупость. Представляю объявление в завтрашней газете, в разделе «Происшествия»: «Не стерпев виолончели своего соседа, он выстрелил себе в висок».

Никогда! Никогда! Мой поступок прекрасен, он исполнен мужества! Не хочу, чтобы мерзавец сосед возомнил, будто я совершил это из-за него! Можно убить себя после сольного концерта Каллас! Или единственного концерта Глена Гульда! Но из-за этого дебильного лабуха!.. Да надо мной будут смеяться еще долго после того, как я сгнию в могиле!

Сохранять спокойствие, во что бы то ни стало сохранять спокойствие и не спешить, ведь должен же быть какой-то выход перед окончательным выходом… Нет, я пропал, погиб, теперь у меня даже нет права прострелить себе башку, я…

Я умираю, но виолончель соседа тут ни при чем.

Идиот, круглый идиот, ну что я такое пишу! Какая дурацкая эпитафия! Ух, как я ненавижу этого ублюдка! Я…

Я убью его!

О радость! Ну конечно, как же я раньше не додумался!

Вот он — выход из тупика!..

Перед тем как умереть, я хочу избавить человечество от одной из самых гнусных его язв. Мне уже нечего терять. Наконец-то я нашел достойный финал своего существования. Воздайте мне почести! Я ухожу счастливым!

Все произойдет очень быстро: я звоню, револьвер спрятан у меня в кармане, он открывает, я говорю: «Ты выбрал неудачный вечер — либо Бах, либо я!» Он изумленно пялится на меня, стоя со смычком в руке, что-то лепечет, я стреляю, он падает. Открывается чья-то дверь, тишину разрывает чей-то крик, я подношу револьвер к виску и — прощайте!

Да, прекрасный был бы уход…

Наверное, прекрасный.

Но, честно говоря, трусливый.

Мелкий.

И, главное, свойственный мне, слишком даже свойственный. Один выстрел — и проблема решена. Признание своего поражения — в ряду стольких других.

Позорное свидетельство бессилия.

Какой стыд!

Я выпил несколько порций виски, одну за другой, чтобы сладить с распиравшей меня яростью. Одолеваемый внутренней борьбой, я был похож на лабораторную крысу, которая никак не решит, бежать ей или нападать. Тот ублюдок наверху, видимо, намерен издеваться надо мной вплоть до последней минуты официально дозволенного времени. Иными словами, он еще целый час будет нагло, в открытую, осквернять своим пиликаньем истекающие мгновения моей жизни. Завтра я буду мертв, и никто уже больше не заставит его смолкнуть. Он будет играть. Он продемонстрирует весь свой репертуар. Я должен, должен пресечь этот злодейский замысел перед тем, как уйти!

Но в тот самый миг, когда я до дна испил чашу унижения, меня вдруг сотряс нервный смешок.

Наверное, Архимед испустил такой же — за миг до того, как произнес свое знаменитое «Эврика!» Или Улисс — когда придумал своего троянского коня. Или Колумб — перед тем, как поставить на стол яйцо.

Ах, если бы удалось! Я бы почти примирился с жизнью!

Мои руки перестали дрожать, когда я приподнял крышку проигрывателя и до отказа выкрутил ручку громкости. Затем я поставил пластинку. Медленно, как можно медленнее я подвел к ней звукосниматель, алмазная игла идеально точно, без скрипа, легла в бороздку, и волшебная музыка величественным потоком низверглась в мою квартиру, проникая сквозь стены и завоевывая весь дом.

Бах, Сюита № 3 для виолончели, в исполнении Ростроповича.

Наконец-то весь наш квартал узнает правду. Я проникаюсь божественной сутью этой музыки, постигаю, что двигало ее творцом — вера в Бога, полное самоотречение, смиренное самопожертвование во имя красоты. Слезы наворачиваются мне на глаза, небесная благодать снова вступает в свои права и скоро, скоро, навсегда победив посредственность, вознесется в райские кущи.

Тишина.

Сюита завершена, и я напрягаю слух, желая убедиться, что какофония наверху прекратилась окончательно.

Ни звука.

Это безмолвие преисполнено стыда. Идеальная чистота виртуоза свершила невозможное — заставила умолкнуть изувера.

Победа! Растоптанный противник внезапно осознал, что он всегда будет лишь жалким истязателем виолончели, что ему никогда в жизни не достичь совершенства. Я пил стакан за стаканом, пока не захмелел вконец; голова моя гудела от счастья и лихорадки.

У меня мутится в глазах, револьвер в темноте дрожит и расплывается в неясную кляксу. Я не способен написать ни одного слова. Ну и бог с ним, завтра я все равно умру, а нынче вечером буду шататься по квартире, наслаждаясь своим счастьем, и растворюсь в мягком забытье, полном светлых, радостных сновидений.

Но завтрашнее пробуждение будет суровым. Одно из тех мерзких утренних пробуждений, которые и довели меня до этой роковой черты, хотя… какая разница! Я всегда успею с этим покончить.

* * *

Его шаги за дверью. Сейчас он откроет… Его лицо — кожаная маска… Он вешает ее на мясницкий крюк… «Нет! Только не это! Не нужно электропилы! Не нужно! Не подходите ко мне! Не прибли…»

Я проснулся от собственного крика, подскочив в постели.

А как все было хорошо, я стоял рядом с ней…

Протираю глаза, спина взмокла от холодной испарины, со лба струится пот. Я стоял рядом с ней на берегу озера, возле шале… И только-только собрался обнять ее… А который же час?.. Восемь… Ровно восемь… Ох, как болит голова…

Мы хотели любить друг друга… Но явилось чудовище — Leatherface[37] — и с адским шумом распилило ее на части своей электропилой, потом ринулось следом за мной, а все было так хорошо…

Сейчас у меня голова лопнет. Мне пришлось снова лечь, и только тут я осознал, что кошмар продолжается — в виде пронзительных звуков, несущихся с потолка. Отныне он поселился во мне, как гангрена, медленно разъедающая мои нервные клетки. 8.03 утра. Я сжимаю виски. Мне все становится ясно.

Мой верхний сосед долго готовил свою месть. Всю ночь он ждал дозволенного часа, чтобы вновь повергнуть меня в этот ужас. Негодяй, негодяй!.. Я прислушался: интересно, какую вещь он решил испоганить сегодня? Но это ни на что не походило, разве что на скрип двери… Да, при желании можно было определить это как дверной скрип на одной ноте, прерывистой, придушенной, маниакально монотонной. Я заорал, веля ему прекратить, но даже не надеясь на такую милость с его стороны.

Я срочно принял несколько таблеток аспирина и заткнул уши шариками Quies, абсолютно неэффективными, затем туго обмотал голову полотенцем. Она горела огнем; я отыскал в аптечке транквилизаторы, проглотил сразу три порошка, накрыл голову подушкой… Нет, ничего не поможет, я знаю только одно верное средство.

Оно ждет меня со вчерашнего дня и называется курком револьвера.

Но уже слишком поздно.

* * *

— А вы могли бы напеть мне это?

— Это невозможно напеть, я могу насвистать, да и то с трудом.

— Ну-ка попробуйте.

Господин Арман, владелец «Опуса», магазина с самым большим выбором пластинок в городе, пожелал лично принять участие в разрешении проблемы, когда все его продавцы признали свое бессилие. Некоторые из них смотрели на меня как на сумасшедшего, когда я насвистывал эту пронзительную ноту, неизменно одну и ту же, за которой следовало более продолжительное «ля», а затем целая серия нескончаемых «до». Странное дело: сам хозяин не выказал ни малейшего признака беспокойства. Вокруг нас собралась кучка покупателей-меломанов.

Это явно современная музыка, — сказал Арман. — Слегка похоже на «Вариации для двери и вздоха» Пьера Анри.[38] И уж конечно, это написано не для виолончели… А, впрочем, послушайте все-таки…

вернуться

37

Leatherface — Кожемордый, персонаж амер. фильма «Техасская резня бензопилой».

вернуться

38

Пьер Анри — современный французский композитор, один из основоположников «конкретной музыки».