Антология современного анархизма и левого радикализма. Том 1 - Цветков Алексей Вячеславович - Страница 84

Парадоксальное возрождение морали здесь начнется с руин ортодоксии. Однако на этот раз воздвигается жилище не более постоянное, чем черные палатки бедуинов ибн Халдуна. Рано или поздно джихад (т.е. борьба) приводит обратно (путем та'уиля или герменевтической экзегезы) к шариату (т.е. закону). Но «шариат» также означает «путь», или «дорога», это «открытая дорога» неприкаянного странника. Ценности произрастают из способности к воображению, иными словами, из способности к движению. Место, «где боги остановились», реально. Но боги продолжают движение, они движутся подобно бликам на воде в «Одах» Пин-дара.

Привлекать внимание при помощи террора не аморально. Это просто невозможно. Послание «терроризма» состоит в том, что здесь нет никакого «здесь»; только кибергностическая свалка истории, куча мучительной никчемности, ограниченная ответственность как космический принцип. Можно подумать, что морально (пусть даже в соответствии с «воображаемой моралью») насилие над идеями и институтами, но в языке не хватает слов для реализации такой формы насилия, которая неизбежно приводит к слепым атакам, даже к дефициту необходимого внимания. В любом случае все это даже не вопрос чьего-нибудь «духовного состояния». Просто схема восприятия автоматически перестраивается. Это не состояние, а «остановка» в терминологии суфиев. Таково наше видение да'ва аль-кадими или Древней Пропаганды. Заимствуя фразу измаилитов, можно сказать, что она устарела, ибо никогда не рождалась вполне.

Таким образом, «мир, который будет спасен» благодаря джихаду, это не только Природа, которая не сможет пережить неволю без гибельного отчуждения сознания от всякой «изначальной близости», но также пространство культуры, пространство самотождественного становления «Земли и Воли». Возделывание земли это трагическое Отпадение от естественной человеческой экономики собирательства, охоты, обмена, даже больше — катастрофический сдвиг в самом сознании. Но настаивать всерьез на прекращении сельского хозяйства — значит заниматься махрово-мальтузианским, жизнененавистнеческим нигилизмом, подозрительно напоминающим гностическое самоубийство. Теперь мораль отрицания — это мораль освобождения, и наоборот. Ядро нового общества всегда зреет внутри старой скорлупы. Все, что единый мир пытается уничтожить или смешать с грязью, приобретает в наших глазах неповторимое сияние органической жизни. Это справедливо в отношении всего, что касается нашего нынешнего «позднего каменного века» с его фурьеристскими усовершенствованиями и сюрреалистическим урбанизмом. Даже «Цивилизация» может оказаться «неплохой идеей», если освободить ее из-под гнета ее собственного всепожирающего детерминизма. Таков наш консерватизм. Так, несмотря на ни на что, несмотря на титанические опустошения, произведенные искусственным интеллектом Капитала, «мир, который будет спасен» подчас отделен от «этого» мира лишь тонким волоском сатори[37]. Миллениум всегда раскрывает момент настоящего, но он же завершает целый мир.

Меньше десятилетия назад враг мог быть воплощен во Всемирной Машине Труда или в Зрелище, что заставляло искать спасения от него в отшельничестве или бегстве. Еще не упал огромный загадочный занавес, закрывший от нас картины иных форм производства, игровых и ни к чему не обязывающих, и иных форм Представления, аутентичных и приносящих удовольствие актерам и зрителям. Основная и очевидная цель того времени состояла в том, чтобы создать альтернативное ядро, основанное на реализациях описанных форм (или, напротив, не дать распасться уже существующему). Сопротивление было тактикой защиты автономных зон, созданных вокруг такого ядра (как временных, так и постоянных). В айкидо нет понятия «нападение»: вы уклоняетесь от атаки, после чего энергия атаки, отразившись, уничтожается за счет самой себя. Капитализм в свое время утратил основания для подобной тактики отчасти потому, что оказался восприимчивым к стратегической концепции «третьей силы», а отчасти из-за того, что в качестве идеологии он, как и прежде, не смог разрешить свои собственные внутренние противоречия (к примеру, явление «демократии»).

Теперь ситуация в корне иная. Капитализм свободен от своей идеологической брони. Теперь он не считает нужным уступать место какой-либо «третьей силе». Основатель айкидо мог уворачиваться от пуль, но никто не в силах уклониться от натиска такой силы, которая занимает все пространство тактического маневра. Эскапизм доступен «третьему лишнему, паразиту», но не прямому и единственному бойцу. Теперь капитализм волен объявить войну и открыто выступить против всех бывших «альтернатив» (в том числе и «демократии»). В этом смысле не мы выбрали для себя роль оппозиции: ее выбрали для нас.

В кендо считается, что нет такого приема, как защита, вернее, что лучшая защита — это нападение. Однако атакующий находится в невыгодном положении (потеря баланса), вспомним айкидо. Что же делать? Парадокс: будучи атакован, бей первым. Ясно, что теперь наши «альтернативы» не просто любопытные возможности, но жизненно важные стратегические позиции. Революция, правда, не поединок в кендо и не нравоучительная пьеса. По всей видимости, наша тактика будет определяться не столько историческим опытом, сколько желанием оставаться в истории, не потребностью «выжить», а упрямым стремлением продолжать.

Вопрос «что делать?» должен быть решен по двум причинам: во-первых, уже сейчас существуют тысячи организаций, легально работающих на фактически революционные (или хотя бы более или менее пристойные) цели, но нет организующего мифа, нет пропаганды, нет преобразующего «революционного сознания», способного преодолеть разделение, институционализацию реформизма и идеологический паралич («раздать темы для борьбы»). С другой стороны, «нелегалы» в большинстве своем обречены, к несчастью, на контрпродуктивность и зализывание ран по той же самой причине: отсутствует сознание, или, если угодно, метанойя, целостное сознание. В подобной ситуации слияние кажется невозможным, и первое, с чем приходится столкнуться на пути джихада, это грубая теоретическая необходимость осознать и подчеркнуть собственное место в историческом процессе. Вести сейчас разговоры о «предреволюционной ситуации» — значит навлекать на себя иронию, которую подобные термины и должны неизбежно вызывать (чего стоит одна только история, понятая как «кошмар»). Какие ныне зрим знаменья и откуда?

В этом месте надо остановиться и вспомнить, что первоначально так называемая «пропаганда действием» включала в себя помимо актов насилия также и «добрые дела». Временные автономные зоны сохраняют свое значение не только сами по себе, но и в связи с предоставляемой ими возможностью историзации непосредственного жизненного опыта. Возможно даже, что это тоже способ ее «пропаганды действием». Восстание в таком случае — это призыв к созданию «постоянной автономной зоны», а слияние множества восставших групп придаст форму Миллениуму. Даже «уклонение от выбора» может иметь тактический смысл, если под это ружье поставлены массы («революционное миротворчество»).

Нарисовав подобную схему, лишний раз видишь, как далеко нам до ее воплощения. Мы хотели бы удовлетворить жгучую экзистенциальную страсть к «действию» или, по меньшей мере, к проявлению «антипессимизма», но в настоящий момент всякое обсуждение реальной тактики скорее всего окажется фатально (или смехотворно) преждевременным. Помимо прочего, сам вопрос «что мне делать?» едва ли не самый опосредованный из вопросов и гарантирует полную невозможность всякого ответа.

Как же мы тугоумны: нам потребовалось пять лет, чтобы осознать все это. Все то, что когда-то называлось «третьим путем», должно быть переосмыслено в свете одного-единственного обстоятельства: один мир противостоит нам, не два. Если заряд сопротивления ушел на ностальгию и склоки (1968 год столь же «трагичен» для нас, сколь и любое другое фиаско), если левацкая стервозность и фашистская мелочность сохранили такую привлекательность для выдохшихся радикалов, то это случилось лишь потому, что даже мы не смогли сосредоточиться на этом новом обстоятельстве, а именно на том, что, объявив себя абсолютом и выстроив мир вокруг этого заявления, Капитал вызвал к жизни своего заклятого врага (столь обезображенного двадцатым веком, убитого и такого скучного), вызвал вновь и дал ему новое воплощение: последний рубеж обороны для всего, что не может быть связано всемирными узами, новый революционный Джихад.