Токио - Хайдер Мо - Страница 68

– Шуджин!

Лесное эхо подхватило крик и смолкло. Я развернулся в поисках следов. Они где-то здесь, японцы схватили Шуджин и сейчас прячутся где-то здесь, за деревьями, точат штыки, смотрят на меня налитыми кровью глазами…

Очень близко позади меня кто-то вздохнул.

Я круто обернулся, присел, выставив руки, готовясь прыгнуть. И ничего не увидел, только деревья, черные, поросшие мхом, роняющие с ветвей сосульки. Несколько раз вдохнул и выдохнул, прислушался. Здесь кто-то был. Очень близко. Я услышал шелест сухого листа, шорох примерно в десяти футах от себя, хруст ветви, неожиданный механический звук, и из-за дерева вышел японский солдат.

Он был одет не для боя – стальной шлем висел на ремне, вместе с патронной сумкой, и опознавательный знак на месте. В руке не винтовка, а кинокамера, объектив которой нацелен в мое лицо. Камера работала. Шанхайский кинооператор. Я сразу его узнал. Этот человек снимал солдатские подвиги в Шанхае. Сейчас он снимал меня.

Мы несколько секунд стояли молча: я смотрел на него, а объектив камеры – на меня. Я вышел из оцепенения:

– Где она?

Он сделал шаг назад – камера неподвижно стояла на плече, – и в этот момент я услышал голос Шуджин, нежный и хрупкий, как фарфор:

– Чонгминг!

Пройдут годы, но я никогда не забуду этот призыв. Буду слышать его в белых пространствах снов.

– Чонгминг!

Шатаясь, я побежал на голос, проваливаясь в снег почти по колено.

– Шуджин!

Я все бежал, со слезами на глазах, готовый грудью встретить пулю. Смерть была бы для меня более желанным исходом, нежели то, что произошло потом. В морозном воздухе отчетливо лязгнул штык. И тогда я увидел их на козьей тропе в ста футах от меня. Их было двое, в пальто горчичного цвета. Они стояли ко мне спиной, смотрели на что-то, лежавшее на земле. Возле старой сосны я увидел мотоцикл. Один человек обернулся и нервно взглянул на меня. На фуражку был натянут капюшон. Он тоже не был одет для боя, но штык вставлен в винтовку. На лице струйка крови. Видимо, защищаясь, Шуджин его поцарапала. Я смотрел на него, и он, смутившись, опустил глаза. Я увидел, что он еще подросток, возможно, накачанный амфетаминами, страшно измотанный. Комок нервов. И находился он здесь не по своей воле.

Но был еще и другой человек. Сначала он не оглянулся. За ним, возле дерева, лежала на спине Шуджин. У нее свалился ботинок, и на снегу синела голая нога. У груди она сжимала маленький нож с лакированной ручкой. Нож этот был фруктовый, острый, для нарезания манго, и она держала его обеими руками, целясь в мужчин.

– Оставьте ее! – закричал я. – Убирайтесь!

Услышав мой голос, этот другой замер. Его спина словно выросла в размерах. Очень медленно он обернулся. Он не был высоким, не выше меня, но его глаза показались мне ужасными. Я побежал чуть медленнее, потом перешел на шаг. На его фуражке горела звезда, пальто с меховым воротником расстегнуто. Теперь я увидел, что это он потерял личные знаки. Он был так близко от меня, что я почувствовал в запахе пота то, что накануне он пил саке, но от его одежды исходил и другой застарелый запах. Мокрое лицо покрыто серым больным потом.

И в этот момент я понял все. Вспомнил флаконы на шелковой фабрике. Пестик, ступку, бесконечные поиски… лекарства. Этого человека нельзя было излечить армейскими лекарствами, этот больной человек жаждал исцеления и готов был на все, даже на каннибализм. Янь-ван Нанкина.

62

Мертвая девочка была совсем маленькой, с пуповиной длиной в сантиметр. Высушенная, коричневая, мумифицированная, она была такой легкой, что я удерживала ее на ладони. Легкая, как птичка, крошечная. Сморщенное, коричневое личико новорожденного ребенка. Руки вытянуты над головой – она словно тянулась к кому-то, когда мир для нее померк.

Ног у нее не было, и вся нижняя половина тела практически отсутствовала. То, что осталось, было изрезано, выскоблено медсестрой. Все потому, что богатый старик грезил о бессмертии. Она не могла воспротивиться, выбрать человека, который бы смотрел на нее или трогал. Не могла выразить протест, когда, лежа в резервуаре, она смотрела в стенку, не в силах шевельнуться, и ждала… кого? Того, кто придет и повернет ее лицом к свету?

Если бы я не нашла ее в саду и посмотрела бы не в ту сторону, возможно, она осталась бы там навсегда. Одна, в темноте, и только крысы да сменяющийся лиственный покров составили бы ей компанию. Она исчезла бы под снесенным домом, и над ней вместо дерева вырос небоскреб. Там бы нашла она свою могилу. Когда я раскрыла мешок и развернула пакет, я уверилась в том, что Ши Чонгминг был прав: прошлое взрывоопасно, и осколки, которые в тебе сидят, всегда могут выйти наружу.

Я сидела в его кабинете. Открыв рот, смотрела в точку над его головой. Воздух в комнате вдруг стал затхлым и мертвым.

– Ваша дочь?

– Он забрал ее во время войны. В Нанкине. – Ши Чонгминг откашлялся. – Кто, по-вашему, запечатлен на пленке, если не Дзюндзо Фуйюки и моя жена?

– Ваша жена?

– Конечно.

– Фуйюки? Он был там? В Нанкине?

Ши Чонгминг выдвинул ящик и бросил что-то на стол. Это были два гравированных личных знака, привязанные кстарой пожелтевшей ленточке. Оттого что они были нена цепочке, я не сразу узнала, что это солдатские опознавательные знаки. Я взяла их и большим пальцем потерла поверхность. Иероглиф стал хорошо виден. Зима и дерево. Я взглянула на Чонгминга.

– Дзюндзо Фуйюки.

Ши Чонгминг не ответил. Открыл шкафы, стоявшие вдоль стен, и указал на них. Все полки были заставлены стопками бумаг, пожелтевших, оборванных, связанных веревкой, лентой, резинкой, соединенных скрепками.

– Дело всей моей жизни. Основное мое занятие за последние пятьдесят лет. Официально я профессор социологии. На самом деле я всю жизнь ищу свою дочь.

– Вы не забыли, – пробормотала я, глядя на бумаги. – Вы все время помнили Нанкин.

– Да. Зачем, вы полагаете, я выучился хорошо говорить по-английски? Для того, чтобы найти дочь и рассказать обо всем миру.

Он вытащил стопку бумаг и со стуком уронил ее на стол.

– Можете себе представить, через какие трудности я прошел, сколько времени ушло на то, чтобы разыскать Фуйюки? Подумайте о тысячах японских стариков по имени Дзюндзо Фуйюки. Вот я стою перед вами, маленький человек, которого уважают в научном мире за работу в области, не представляющей для меня никакого интереса. Она служит лишь удобным прикрытием моей настоящей цели, с ее помощью я получил доступ к этим документам.

Он подал мне верхнюю бумагу, фотокопию со штампом исторической библиотеки Национального министерства обороны. Теперь я вспомнила, что видела этот логотип на некоторых бумагах в его папке несколько недель назад.

– Отчеты подразделений имперской японской армии. Копии. Оригиналы хранятся в Японии и США в строгой секретности. Но мне повезло – после долгих лет ожидания яполучил доступ к архивам и нашел то, что нужно. – Он кивнул. – Да. В Нанкине в 1937 году был только один лейтенант Дзюндзо Фуйюки. Только один. Янь-ван Нанкина. Дьявол, повелитель ада. Он охотился за человеческой плотью, чтобы излечить себя.

Ши Чонгминг потер лоб.

– Как почти все японцы, вернувшиеся из Китая после войны, Фуйюки привез с собой ящик. – Ши Чонгминг показал руками форму и размер ящика.

Он висел у него на шее.

– Да, – тихо подтвердила я.

Я вспомнила. Белый ритуальный ящик, освещенный и выставленный в коридоре квартиры Фуйюки рядом сТокийской башней. В таких ящиках в Японию привозили пепел погибших товарищей, но Фуйюки воспользовался им с другой целью.

– И вместе с ребенком он привез что-то еще. – Ши Чонгминг грустно посмотрел на стопки бумаг. – Он привез горе родителя. Протянул нить отсюда… – Он приложил руку к груди: – …к вечности. Нить, которую невозможно перерезать или порвать. Никогда.

Мы долго молчали. К нам долетал скрип деревьев, раскачиваемых ветром, ветви легонько постукивали по оконному стеклу. Наконец Ши Чонгминг утер глаза, поднялся из-за стола и, слегка согнувшись, прошел по кабинету. Он вытащил проектор на середину комнаты, включил провод в розетку и неуклюже, без палки, направился к шкафчику, стоявшему возле окна.