Привет от Вернера - Коринец Юрий Иосифович - Страница 29

Выздоравливал я медленно. Краснота глаз у меня прошла, и сыпь прошла, только кожа еще долго шелушилась, сходя мелкими чешуйками, как у ящерицы: они ведь часто меняют кожу, каждый год, а мы не часто, но тоже меняем, только незаметно, а тут, после кори, я менял ее очень заметно; я весь обновлялся, возвращаясь к нормальной жизни. И светобоязнь у меня тоже совсем прошла; теперь мама впускала в комнату солнце. Я уже вставал и играл со своими игрушками, но только один. Гизи и Вовку ко мне не пускали, пока не кончится карантин.

И вот однажды он кончился, этот длинный карантин, – было утро, в комнате ярко светило солнце. Я встал, оделся и пошел гулять во двор. Лето было в разгаре! Зеленел сквер на Кузнецкой площади перед нашим двором, и деревья были не голые, не оранжево-черные, как еще недавно, а пышно-зеленые. И двор был какой-то новый – веселый, залитый солнцем. Дворник Ахмет стоял возле Памятника Воровскому в белом переднике с бляхой и поливал из шланга пьедестал и асфальт вокруг пьедестала. Серебряная струя воды разбивалась брызгами о Воровского, а вокруг прыгали и смеялись ребята. В углу двора рядом с дверью наркоминдельского магазина громоздились возле стены новенькие желтые ящики из-под продуктов, и ветер шевелил в них обрывками серой бумаги. Я сразу побежал к ребятам... О, как они запрыгали и загалдели вокруг меня! И Вовка запрыгал, и Гизи, и Ляпкин Маленький! И еще какие-то ребята, Вовкины товарищи, тоже в красных галстуках, как и Вовка. Все мне улыбались, и дворник Ахмет, и ребята, и Гизи своей немецкой улыбкой – она как-то стала свободнее, эта улыбка, заметил я, – и даже Воровский мне подмигнул сверху одним глазом, но я, конечно, сделал вид, что этого не заметил...

Гизи уже не была такой бледной, как раньше, она немножко загорела, а Вовка был весь в желтых веснушках, и его рыжие волосы горели, как пламя. Я чувствовал себя в центре внимания после этой долгой болезни, все закидывали меня вопросами, теребили: как я себя чувствую, да как я болел, да что я буду теперь делать, да когда мы поедем на дачу и когда в Берлин... Даже Ляпкин Маленький спросил:

– Как ты чувствуешься? – И это было очень смешно, все рассмеялись.

А Вовка сказал:

– Какой ты стал худой! А под глазами синий!

И все опять засмеялись.

А я смотрел на Гизи – какая она стала красивая! Еще красивее, чем была! Губы у нее такие ярко-красные, а волосы ярко-черные, а глаза такие большие и сине-сине-серые, как небо перед грозой! И эти ямочки на щеках! И прямой носик в середине! Нет, Гизи была очень красивой, что там и говорить! Я, конечно, сделал вид, что вовсе не на нее смотрю и не о ней вовсе думаю...

Вовка сказал:

– Давай-ка отойдем, нам нужно поговорить!

И я сказал:

– Давай!

И мы с Вовкой пошли в угол двора, обнявшись. Ляпкин Маленький сразу увязался за нами, он шел и жевал какой-то пряник – он ведь всегда жевал, вы же помните, – и Вовка обернулся и сказал ему:

– Ну, что ты тут за нами жуешь?

– Я фоже шошу погаваить! – промямлил полным ртом Ляпкин.

– Нельзя! – сказал Вовка. – У нас секрет!

И Ляпкин сразу отстал.

Он стоял и грустно смотрел нам вслед. И другие ребята смотрели вслед. И Гизи.

Мы отошли в дальний угол двора и сели возле ящичной пирамиды на перевернутый ящик. Ящики были из тонких неструганых досок, перетянуты по краям проволокой, сбиты гвоздями и выложены внутри серой бумагой. Пахли они смолой и конфетами...

– Пастилу давали, – сказал Вовка. – А ящики мировые! Я взял два...

– Зачем?

– Что-нибудь сделаю! – сказал Вовка. – Может, планер, а может, еще что... этюдник, например.

Вовка ведь был художник.

– А мне сделаешь? – спросил я. Мне сразу очень захотелось иметь этюдник.

– Сделаю, когда будет время, – сказал Вовка. – Сейчас со временем туго, – и важно сплюнул... дале-еко в сторону. Вовка умел плевать очень далеко.

Я тоже сплюнул, но у меня получилось не так далеко.

– А почему мало времени? Школы же сейчас нет?

– Что школа! – с презрением сказал Вовка. – К слету готовимся...

– К какому слету?

– Вот человек! Болезнь память отшибла?

– Ничего не отшибла!

– Так я ж тебе говорил по секрету, помнишь?! Еще Ляпкин рядом стоял? Про пионерский слет?

– А-а! – вспомнил я.

– Вот те и «а»! Видишь, вон ребята ко мне пришли. – Он кивнул на школьников в красных галстуках.

Они стояли у Памятника с Гизи и Ляпкиным и о чем-то говорили, глядя в нашу сторону.

– Мы вместе готовимся, – сказал Вовка.

Я смотрел на них и думал: рассказывать Вовке про Конради, как я его убил, или нет...

– Ты лучше скажи, как ты думаешь: зачем я тебя вызвал? – спросил Вовка, как будто читал мои мысли.

– Рассказать про слет? – спросил я.

– Слет не секрет! – Вовка сделал таинственное лицо. – Есть дело, лично тебя касающееся...

«Куда это он гнет, не понятно!»

– Меня касающееся? – переспросил я.

– Тебя, тебя! – повторил Вовка, улыбаясь. – Тебя, и меня, и еще одной... ну, одного существа!

«Не Гизи ли он имеет в виду?» – мелькнуло у меня в голове. Я покраснел и тупо уставился Вовке в глаза. А он все смотрел на меня, наслаждаясь моей растерянностью, а потом наклонился к самому моему уху и быстро шепнул:

– Дик вернулся!

Я вскочил на ноги, кровь сразу прилила мне к сердцу – когда я волновался, кровь всегда приливала мне к сердцу и становилось жарко в груди, – но Вовка схватил меня за руку.

– Сиди! – сжал он мою руку. – Дик у Ахмета!.. Да не смотри на меня так! Сиди, как будто ничего не случилось! Они не знают, – кивнул он на ребят. – И никто не должен знать, особенно Ляпкин!

– Почему? – еле выдохнул я.

– Ты слушай! Дик вернулся вчера ночью, – быстро зашептал Вовка, глядя на ребят, которые прыгали вокруг Памятника, увертываясь от белой, сверкающей струи воды, которую Ахмет направлял на асфальт. – Дик вернулся вчера ночью! Худой, страшный! Весь в репьях. И лишай на боку. Поздно ночью он царапался в парадную дверь. Тут его и увидела Фатима! Она выходила парадные проверять. И взяла Дика к себе! Он у них сидит...

– А у нас... – начал было я.

– Ты слушай! Дик сейчас сидит у них! Фатима гуляет с ним рано утром и поздно ночью. Чтоб никто не видел! Главное, чтоб Ляпкин Большой не знал! А то он его застрелит или отравит! Он ведь занял комнату Усов, пока ты болел!

– Как – занял?

– Ну, «как, как»! Занял, и все! Домуправ его вселил! Он там себе кабинет устроил! Не в этом сейчас дело! Черт с ним, с его комнатой. Только бы он Дику плохого не сделал! – Вовка на мгновение остановился. – Скажи, мы ведь брали над Диком шефство? Брали?

– Ну, брали...

– Так надо действовать!

– Как?

– Очень просто! У меня есть план! Ты слушай! Тут много зависит от тебя! Во-первых, мы должны за ним ухаживать. Есть ему носить... Так?

– Так, – сказал я.

– Это твое дело – еду таскать, – сказал Вовка. – Во-вторых, лечить его надо! Поговорить с собаководами в Доме пионеров! Это я беру на себя...

– Я тоже могу его лечить! – вмешался я. – Я могу поговорить со своим врачом Виленкиным...

– Твой врач не годится, – махнул рукой Вовка. – Тут нужен собачий врач, а не детский! Ты лучше скажи: на дачу вы когда едете? Ну, к Ване?

– Не знаю, – сказал я. – Наверное, скоро...

– Это в-третьих! – таинственно сказал Вовка. – Это самое главное: взять Дика на дачу к Ване! Это должен ты сообразить! Ясно?

Я обрадовался! Взять Дика на дачу – это Вовка здорово придумал!

– Я... я прямо сегодня пойду с мамой на Кузнецкий, и пусть Ваня заберет! – загорелся я.

– Да нет! – остановил меня Вовка. – Так ты все испортишь! Тут спешить нельзя! Дика надо сначала вылечить! И подкормить! И надо, чтобы он поехал на дачу с тобой, а то он опять убежит! Понял?

Я кивнул.

– Гулять с ним пока будет Фатима, – продолжал Вовка. – Я с ней договорился. Она молодец, Фатима! Да и Ахмет тоже, они хорошие... Я ведь им тоже помогаю... они мне благодарны...