Меч и щит - Березин Григорий - Страница 19

Приготовив достаточно мяса на этот день, остальное я решил бросить на корм стервятникам — им ведь тоже надо чем-то питаться. К тому же разве просто так северяне прозвали меня Кормильцем Воронов? Впрочем, оленью шкуру я не бросил, хотя выделывать ее не было времени. Возможно, из нее выйдет какая-никакая обувка, не вечно же будут служить мои сапоги, даром что они вюрстенской работы.

Ни до конца этого дня, ни ночью меня никто не потревожил, и на следующее утро я пустил Уголька неспешной рысью по берегу, высматривая по пути дичь. Но ее не попадалось, и мне пришлось довольствоваться лесными орехами и кислыми дикими яблоками. На закате я добрался до места, где Красная река, называемая здесь рекой Магус, делала излучину, огибая одинокую гору, последний отрог Белых гор на границе Левкии с Михассеном. Поскольку никакое предчувствие не заставило меня продолжать двигаться по берегу, я предпочел срезать путь и объехать гору с запада. Когда я снова завидел реку, мне бросился в глаза вход в пещеру невысоко на горном склоне, и я решил заночевать в таком удобном для обороны месте. Однако Уголек вдруг повел себя странно, он фыркал, храпел, мотал головой и вообще давал понять, что моя идея ему не нравится.

— Да не бойся ты, — сказал я верному скакуну, — тебя же никто не заставляет входить туда. Пасись снаружи сколько угодно, вон, гляди, какая трава тут вымахала.

Он снова фыркнул, но послушно подвез меня к пещере. Я спешился, расседлал и разнуздал его, занес седло и сумки внутрь и стал располагаться на ночлег. И уже достал из сумки «Дануту» — почитать, пока не растаял дневной свет, как вдруг Уголек тревожно заржал и повернулся в сторону леса. Взяв на всякий случай Скаллаклюв, я подошел к выходу из пещеры и посмотрел туда, куда глядел конь. Сперва я не увидел там ничего, кроме высоких деревьев, но вдруг березы на опушке словно расступились и из леса вышел здоровенный черный медведь. Даже на таком расстоянии было видно, что это настоящий великан. Хотя он передвигался на четвереньках, я мигом прикинул, что если он встанет, то ростом, пожалуй, будет вдвое выше меня. Не иначе, как мне попался сам хуматан — легендарный горный медведь, существующий только в Геракловых гимнах, поскольку мне ни разу не довелось встретить человека, который бы видел его своими глазами. А сейчас я подумал, что видевшие такого исполина, скорей всего, просто не дожили до той поры, когда бы у них появилась возможность что-то рассказать.

И еще я пожалел, что здесь нет Геракла, задушившего такого зверя голыми руками.

Между тем хуматан заметил меня. Его грозный рев едва не разорвал мои барабанные перепонки, и я проклял себя за глупость. Ведь предупреждал меня Уголек, что входить в эту пещеру не стоит, так ведь нет, не прислушался я к его семанам и устроился ночевать в жилище негостеприимного хозяина.

Хуматан бросился на меня, и я инстинктивно отпрянул прочь от входа, понимая, что сражаться с таким противником в тесноте — верная гибель.

Промахнувшийся хуматан с поразительным для такого громадного зверя проворством повернулся и погнался за мной. Я во всю прыть припустил к Угольку и, уже чувствуя шеей горячее дыхание медведя, совершил самый выдающийся прыжок в своей жизни, который в других обстоятельствах наверняка сделал бы меня немейоником. Я вскочил на спину Угольку, судорожно вцепившись левой рукой в гриву. Не дожидаясь моих указаний, Уголек рванул с места в карьер, успев, впрочем, лягнуть медведя по морде. Этим он привел хуматана в неистовую ярость, и тот погнался за нами, видимо, решив переломать кости и мне, и Угольку. Несмотря на его неожиданную резвость, за арсингуем он, конечно же, не угнался бы, и я мог бы уйти, но это значило оставить седло и прочее добро в подарок лохматому разбойнику, а такой оборот меня никак не устраивал.

— По кругу! — заорал я на ухо Угольку.

Тот отлично меня понял и принялся описывать между пещерой и лесом один круг за другим. Сначала хуматан по тупости не соображал, что мы его водим, но постепенно до него дошло, что окружающая местность почему-то не меняется. Он взревел и попытался перехватить нас, рванув по хорде нашего круга, но Уголек закрутил вместо ноля восьмерку, и хуматану пришлось снова гоняться за его хвостом.

Этот маневр он повторил несколько раз, и с тем же успехом. В конечном итоге такая гонка утомила исполинского черного медведя. Вот тогда-то я и счел, что пришло время поменяться местами, и коротко скомандовал Угольку:

— В отрыв!

Умный конь мигом сменил тактику — понесся во всю прыть по прямой. И когда мы достаточно удалились, я развернул арсингуя кругом и поскакал прямо на хуматана, крича во все горло и размахивая топором. Мои крики и взмахи медведя не испугали, но он предпочел больше не утомляться, раз недруг сам сдуру несется к нему в зубы. Он встал на задние лапы, сравнявшись ростом со мной, седоком, и поднял передние для удара громадными как кинжалы, когтями.

Мы стремительно приближались к нему, и лишь в самый последний миг я скомандовал:

— Мимо! — И Уголек, оставляя за собой кривую линию из примятой травы, какую не смог бы сделать никакой конь, кроме арсингуя, пронес меня так близко от хуматана, что я разглядел даже радужную оболочку черных глаз, а его опустившаяся с размаху лапа зацепила одним когтем мой хитон и с треском порвала его, чиркнув и меня поперек спины. Но, несмотря на жгучую боль, я очутился там, где хотел, позади зверя, и обрушил ему Скаллаклюв точно на шею под основание черепа, с хрустом перерубив крепкие позвонки.

Топор вырвало из моей руки, и я промчался еще пару стадий, прежде чем оглянулся на грозного противника. Тот издал страшный рев и развернулся, словно не веря в свою смерть и собираясь гнаться за нами. Но силы его убывали, и он рухнул на траву — терзать когтями ни в чем не повинную землю и поливать ее своей кровью. Через несколько минут он затих, и я осторожно приблизился, все еще не слезая с Уголька и готовый дать деру, если зверь хотя бы моргнет. Мне тоже не верилось, что этот могучий медведь мог вот так просто умереть, и казалось, это какая-то хитрость, на которые, если верить сказкам, хуматаны были горазды. Но он не шевелился, и я наконец спешился за Скаллаклювом. Топор глубоко вошел в мясо и кость, и пришлось изрядно попотеть, прежде чем я высвободил оружие. После чего огляделся и с удивлением обнаружил, что еще даже не успело стемнеть. Что ж, тем лучше, меня ждет работа. Кажется, сегодня я все-таки поем мяса.

Насобирав в лесу хвороста, я развел костер и принялся разделывать добычу. Обрубленные лапы я насадил на срезанную для этой цели толстую ветку березы и оставил поджариваться над костром, а сам вернулся к туше. Работа вышла долгой. Я измерил медведя: в длину девять локтей без одного пальца. Так что поужинал я уже в полной темноте и улегся спать, решив закончить разделку утром.

Свою рану я не успел рассмотреть, но не беспокоился о ней, так как привык считать, что если рана не валит с ног, то она не опасна. Но, сняв разорванный хитон, я лишь головой покачал и содрогнулся. Хорошо, что я перед поединком снял лорку, та не порвалась бы так легко, и хуматан сдернул бы меня с коня. И тогда…

Но если бы не Уголек, мне бы не пришлось трудиться поутру — проснувшись и выйдя из пещеры, я обнаружил целую стаю шакалов вокруг похожей на черный валун туши хуматана. Мой конь описывал вокруг нее круги, отгоняя копытами самых отважных хищников. Я оценил его заботу — он не счел шакалов достаточно серьезной угрозой, чтобы будить меня. Когда я подошел, лениво помахивая Скаллаклювом, они отбежали, но недалеко и, пока я работал, сидели, глядели на нас и нахально скалились. Я не сердился на них и даже бросил им медвежьи внутренности, кроме печени и сердца, которые испек для себя. Рассудив, что после стольких дней пути и вчерашней скачки нам с Угольком необходим отдых, я устроил дневку и посвятил весь тот день разделке туши, чистке и сушке шкуры и копчению медвежатины. Когти хуматана я тоже забрал, решив позже сделать из них ожерелье. За этими трудами день пролетел незаметно, и я даже не успел почитать «Дануту» при солнечном свете. Впрочем, при свете костра я тоже читал недолго и, заметив, что меня неудержимо клонит в сон, предпочел уйти в пещеру, чтобы не рухнуть, забывшись, в костер.