Меч и щит - Березин Григорий - Страница 22

— Как тебя зовут, принцесса, и чем ты так рассердила моего коня?

— Откуда ты знаешь? — округлила глаза эта особа, вместо того чтобы ответить на мой несложный вопрос. Наверно, солома была не только у нее на голове, но и в голове.

— Знаю что? — захотел я внести ясность, испытывая ощущение, будто езжу по замкнутому кругу, и боясь услышать уже знакомые слова.

— Откуда ты знаешь, что я сестра императора Брута!

— Ах, вот ты о чем, — улыбнулся я. — Тут нет ничего необыкновенного. Даже если бы я не знал, что пурпурную кайму на одежде дозволяется носить только членам царского дома, а кайму шириной с ладонь — лишь близким родственникам правящего рекса, все равно бы догадался, что женщина, которая, очутившись лицом к лицу с голым мужчиной, не вопит, не прыгает в реку и не спешит подобрать свой никчемный лук, может быть только принцессой. «Или порной», — добавил я про себя.

Впрочем, поскольку она была ромейкой, то вполне могла совмещать эти два занятия. Ведь о декрете того глупого рекса — как его там? Авл IX, кажется? — все давно успели забыть, а Авид XIII по прозвищу Дырявый Сандалий, так тот просто открыл у себя на Палатине лупанар и отправил туда работать всех своих сестер. И лупанар этот вроде бы существует по сей день, так что стоит ли удивляться, если окажется, что нынешний реке Брут II тоже поиздержался и велел сестре пополнить государственную казну? Но в таком случае она бы работала нпа Палатине, а не слонялась на границе с жалким луком и висящим на плече колчаном. Нет, весь ее наряд говорил о том, что она предавалась иной забаве. С недавних пор женскую половину ромейской знати охватила мода на амазонок. После выхода в свет романа Лилии Виридии «Бой-бабы» аристократки дружно ринулись наряжаться в туники вроде этой, которую носит соломенноволосая принцесса, и скакать по полям на лошадях, неумело стреляя из луков по всякой живности. Говорят, крестьяне, — завидев их, спешат укрыться, чтобы не быть случайно (а то и не случайно) подстреленными.

Ромейка посверлила меня своими палевыми глазами и наконец допустила, что мои слова могут быть правдой.

— Ты угадал верно, — сказала она. — Меня зовут Люпа Сильвия Домитилла, я дочь императора Катона и сестра императора Брута.

— Насчет Брута ты уже говорила, — заметил я. — Лупа? Волчица? Кому взбрело в голову назвать девочку таким именем?

Ну точно — порна, подумал я. Где ж еще работать Лупе, как не в лупанаре?

— Имя как имя, — пожала плечами ромейка. — В роду моей матери был когномен Люпус, вот отец и решил сделать ей приятное. Или ты из тех, кто считает, что женщинам не положено иметь преномен?

— Мне-то что, — пожал плечами и я. — Я родом из Антии, а там имена носят все — и мужчины, и женщины. Но женщины с таким именем, как у тебя, мне пока не попадались.

Я покачал головой, думая о причудах ромейского именословия. Конечно, я знал, что в старину у ромеек вообще не было личных имен, только родовые и еще семейные у аристократок, а мужских насчитывалось не больше двух десятков. Но во времена того же Авла IX аристократы начали давать сыновьям в качестве личных имен семейные прозвища, когномены. Женщины, разумеется, не захотели отставать и стали делать то же самое для своих дочерей, ссылаясь на ромейскую пословицу: «Куда Гай, туда и Гайя», не только в смысле «куда иголка, туда и нитка», но и намекая, что совсем уж в древние времена, чуть ли не до Черного Тысячелетия, у ромеек тоже были личные имена, а следовательно, никакого нарушения традиций тут нет. Ромеи всегда отличались склонностью к формализму, и потому мужчины смолчали и позволили женщинам поступать как им заблагорассудится. Вот и появились среди знати особы с именами вроде Серта (гирлянда), Веспа (оса), Фаба (боб), совсем уж диким Кальва (лысая) и другими, столь же «поэтическими». А за знатью потянулось и все прочее население Ромеи, переделывая в личные имена даже не когномены, которых у простолюдинов не было, а номены.

— Из Антии? — переспросила ромейка, снова внимательно посмотрев на меня. — Значит, ты не левкиец?

Тут я сообразил, в чем причина ее недоумения; мы изъяснялись на разных языках: она — наромейском, а я — на левкийском. И при этом отлично понимали друг друга, ведь она, как и все знатные ромейки, знала левкийский, а я учил в детстве не только левкийский, но и ромейский. И так ненавидел своего учителя-ромея, что старался как можно реже употреблять его язык. А Лупа, скорей всего, говорила на родном языке из свойственного всем ромеям — от рекса до последнего нищего — имперского высокомерия. Педант, мой бывший учитель, совершенно замучил меня разглагольствованиями о былом величии ромейской державы (от которого остались только воспоминания), простиравшейся от моря до моря, о превосходстве ромейского порядка и дисциплины (от которых теперь не осталось даже воспоминаний) и о пресловутом ромейском праве (с которым давно никто не считается). Не понимаю, почему он не расхваливал типично ромеиские носы с горбинкой, как у той же Лупы, и уж совсем не возьму в толк, почему он умолчал о тех, кем ромеи и в самом деле могут гордиться, о прославленных ромеиских строителях и инженерах, которые одни только и сохранили что-то от прежнего величия своей страны.

— Левкия — неотъемлемая часть Антии, — вызывающе напомнил я Лупе. — Я родом из Эстимюра, но подолгу жил в Левкии.

— Из Эстимюра? И как же тебя зовут, борец за единую и неделимую Антию?

— Главк Белид, — буркнул я, уязвленный ее насмешливым тоном.

— Да? А по-моему, ты Главк, сын Глейва, отстраненный от наследования как снурий[8] и изгнанный из страны. Скажешь, нет? — Теперь уже Лупа откровенно смеялась надо мной.

Я выругался про себя. Этого и следовало ожидать. Хоть Рома и дальше от Эстимюра, чем Хос, до нее по отличной ромейской дороге новости добрались, конечно же, раньше, чем до захолустного, лежащего в стороне от всяких дорог Далгула. Но тем не менее я доблестно попытался противопоставить малолестным известиям встречный пожар слухов.

— Никто меня не изгонял, — огрызнулся я. — Сам уехал, узнав, что я — сын бога. Это не я недостоин трона Антии, а трои Антии недостоин меня. Меня достоин лишь тот трон, который я сам захвачу. Твой предок Ром, если я правильно помню, поступил точно так же.

— О?! Ты что же, можешь, как и он, убивать одним взглядом? Или видеть все сокрытое под землей? А может, даже вызывать дождь?

Она явно издевалась, и я ответил без присущей мне вежливости:

— Тебя это не касается. На что я способен, узнают на своих шкурах мои враги, а пока пусть гадают, какая беда им грозит. Не будут знать — не подготовятся как следует. Ведь недаром говорится: если заблаговременно предупрежден, то и заблаговременно вооружен. Не так ли?

Ну не мог же я ей сказать, что пока осведомлен лишь об одной своей сверхспособности — с одного взгляда отличать девушку от женщины. Она же меня просто засмеет. Да и не понять ей, ромейке, что тут удивительного, ведь у них все девушки подпоясывают платье на талии, а женщины — под грудями, чего Лупа, впрочем, не сделала. Видимо, она была не замужем и формально считалась девушкой. Где уж ей уразуметь, что мне ясна не форма, а содержание?

— Так-так. Ну и какой же престол ты считаешь достойным захвата? Или это тоже тайна?

— Я еще не решил, — солидно ответил я. — Необходимо сперва поездить и изучить разные страны и народы, а то покорю каких-нибудь обормотов, а потом с ними хлопот не оберешься. Нет уж, хватит с меня антийских дураков. Вечно совали мне палки в колеса. — Тут я, мягко говоря, сильно преувеличил, но Лупа проглотила мою стряпню не моргнув глазом. — Когда я сделаюсь властелином, то скрою государство по своей мерке, а не стану приноравливаться к существующим порядкам, как к одежде с чужого плеча.

— В таком случае, тебе лучше и впрямь создать новое государство на пустом месте, как поступил мой предок, — усмехнулась ромейская принцесса. — Но коли так, отчего бы не начать изучение стран и народов с Романии? Ведь наша империя…