Меч и щит - Березин Григорий - Страница 55

— Но мы же не знали, что он зверь Дианы, — стал было оправдываться я, понимая, как жалко это звучит, — и вообще, насколько мне известно, священное животное Дианы — лань, а не какой-то там олень.

Центурион принял суровый и неприступный вид.

— У нас здесь правовое государство, и отсутствие закона не освобождает от ответственности. А закон гласит, что все животные, обитающие в роще Дианы, священны и неприкосновенны при любых обстоятельствах. Конечно, если мы достигнем взаимопонимания, то ваше неведение может быть учтено…

— Что значит — при любых обстоятельствах? — возмутился я, отказываясь понимать «тонкий» намек на взятку, давать которую мне не позволяли принципы да и стесненность в средствах. — А если этот олень взбесился и выскочил из рощи да понесся на нас, норовя насадить на рога? По-моему, брат просто вынужден был его убить. Вашему хваленому ромейскому праву известно такое понятие, как необходимая самооборона?

— Мне что-то не верится, будто олень ни с того ни с сего взял да и бросился на вас, — проговорил с подозрительностью в голосе центурион, — но даже если все произошло именно так, как ты описываешь, то один олень никак не мог причинить большого вреда двум всадникам, ergo, о необходимой обороне и речи быть не может.

— Всадникам он, возможно, и не сумел бы причинить вреда, — допустил я. — Но вот лошадям — вполне. А мой Уголек — арсингуй и будет для Дианы подороже, чем все животные в этой роще.

Мечислав отчаянно дернул меня за рукав, но сказанного, как и сделанного, не отменишь. А сказал я, судя по гримасе центуриона, явно лишнее. Его квадратное лицо расплылось прямо-таки в экстатической улыбке, а в голосе зазвучали ноты нескрываемого торжества.

— Согласно lex Minutius de arsinguae, все арсингуи в нашей стране являются собственностью Его Императорского Величества и подлежат немедленной конфискации. Так что будь любезен, парень, спешивайся и не вздумай делать резких движений, а то у тебя и так много провинностей, и кто-нибудь из моих ребят может не сдержаться и всадить в тебя пилум.

Его ребята, двадцать оболтусов в давно не чищенных лориках и галеях[23], в подтверждение его слов взяли копья на изготовку.

— И ты тоже слазь, — добавил центурион, обращаясь к Мечиславу. — Посидишь с ним в кустодии, пока мы оформляем акт об изъятии. Уж больно ты шустрый с виду, чтоб оставлять тебя без присмотра. — И выразительно положил руку на рукоять своего гладиуса.

— Вы еще пожалеете о своем самоуправстве, — сделал я последнюю попытку договориться миром, прибегнув к тому, к чему смерть как не хотелось прибегать — ссылке на мои связи в высших сферах. Но для очистки совести сослался я не на свое звание принца Антии (которого я, впрочем, недавно лишился, но здесь, в глухой провинции, об этом могли еще не знать, не Рома все-таки…), а на совсем недавнее знакомство.

— Меня приглашала в вашу страну сама принцесса Лупа, и, думаю, она будет очень недовольна, когда узнает, как вы обошлись с ее гостем.

При этих словах Мечислав даже за рукав меня дергать не стал, а лишь тихо застонал и закатил глаза. Мне не потребовалось спрашивать, какую еще глупость я сказал, поскольку центурион и так с готовностью объяснил:

— Эге, да у вас, я вижу, целый букет преступлений. Незаконный въезд в страну, попытка утаить от императора принадлежащую ему собственность, бродяжничество, незаконное ношение оружия, святотатственное убийство оленя Дианы и, наконец, Участие в Заговоре с Целью Свержения Нашего Любимого Императора. А ну живо спешиться и сдать оружие, и без шуток, а то… — И он театральным движением обнажил гладиус.

Я быстро взглянул на Мечислава и скосил глаза на землю. Тот слегка кивнул, и мы стали одинаково неуклюже слезать с коней, держась за луки седла и опуская на землю сперва одну ногу, затем другую, как это делают ромеи, которые и стремена-то освоили лишь недавно, после нашествия харь.

Став на землю обеими ногами, я отпустил луки и стремительно обернулся, выхватывая из ножен меч и с ходу отбивая им копье, брошенное каким-то проворным лимитанеем. Впрочем, кто именно покусился на мою жизнь, стало ясно сразу, потому что центурион тут же врезал излишне инициативному вояке по зубам и проревел на всю округу:

— Не бросать! Вы ж, ублюдки косорукие, запросто можете ранить арсингуя! А за порчу императорской собственности штраф в пятьдесят тысяч денариев и смертная казнь с конфискацией! Живыми их брать, живыми! Они должны дать показания о злодейских замыслах этой usuratrix[24].

Тут ромеи сочли переговоры законченными и кинулись на нас всей толпой, отталкивая друг друга. Каждый спешил делом доказать свою преданность императору, и больше всех — центурион. Он-то и добрался до нас первым.

Правда, на том его карьера и закончилась: старый осел попытался осуществить конфискацию Уголька и даже изловчился схватить его за повод. Эта ошибка оказалась последней в его жизни, как и у многих до него.

Тяжелое копыто угодило центуриону между ног, отшвырнув на подбегавших лимитанеев, а его предсмертный рев на мгновение парализовал всех. Всех, кроме нас. Мы воспользовались этим замешательством наилучшим образом.

Врезавшись в толпу (ибо строем это назвать было нельзя, даже при большом желании), мы принялись, по меткому выражению северных саг, «рубить на обе стороны», благо вооружены ромеи были куда хуже, чем вратники, и мечи наши рассекали пилумы и гладии вместе с владельцами…

Их и было-то десятка два, не больше, и, вытаскивая Кром из очередного падающего трупа, я вдруг заметил, что вокруг меня уже не осталось никого, подающего признаки жизни. Мечислав тем временем заносил палицу над головой последнего противника, и я, решив, что помощь ему не нужна, огляделся. Вовремя! В дверях примыкавшей к кустодии казармы появился в дым пьяный лимитаней, оперся на свой пилум. Но, увидев, что творится в окрестностях, он мигом протрезвел и бросился вперед, вознамерившись напасть на моего брата с тыла. Правда, пущенный мной кинжал Альдоны охладил его разгоряченный мозг, вонзившись по рукоять между ухом и глазом.

Подойдя к телу, чтобы забрать кинжал, я заметил, что этот лимитаней был вроде как покрепче остальных. Не иначе — проштрафился в императорской гвардии, вот и попал сюда, сообразил я.

Мечислав, тем временем разделавшийся со своим противником, огляделся в поисках новых врагов и с нескрываемым разочарованием протянул:

— И это все? А я только-только разошелся…

— А ты чего ждал? — пожал плечами я. — Этот мост давно потерял всякое стратегическое значение, и теперь по нему ездят только купцы да «гости империи». А для сбора пошлин хватило б и десятка, нет, какое там, и пяти стражников. И если тут болталась целая центурия лимиты, то это лишь свидетельство неповоротливости ромейского чиновничества. Пора величия ромеев, когда этот мост охраняла добрая когорта, давно миновала.

— Но почему их было только двадцать? — упорно не желал примириться с суровой действительностью Мечислав. — Ведь центурия — это значит сотня, не так ли? Где же остальные восемьдесят воинов?

— Сотня воинов в центурии была разве что во времена Рома и его ближайших преемников, — улыбнулся я, позабавленный невежеством и наивностью Мечислава. — Но после военной реформы Гнея Фения Дентата ромейские легионы были разбиты на манипулы по сто двадцать милитов в каждом, а в манипуле имелось два центуриона, старший и младший, вот и считай сам, сколько воинов приходилось на каждого.

Но тут мой экскурс в военную историю прервали донесшиеся до нас аплодисменты. Мы дружно повернули головы налево и увидели, что из всех башенных окон (недопустимо больших для оборонительных сооружений, но это так, к слову) высовываются девицы всех мастей и всех степеней раздетости. Порны, догадался я.

— Эй, герои, — обратились они к нам, разгадав нашу суть при помощи то ли профессионального чутья, то ли женской интуиции, — не хотите ли гульнуть по случаю победы? Таким бравым мужчинам наверняка нужно много девушек для полного удовлетворения, а у нас при покупке оптом скидка в двадцать процентов!