Впусти меня - Линдквист Йон Айвиде - Страница 36

36

— А твой папа?

— Его больше нет.

— Как это — нет? — Оскар невольно поднял голос.

— Тсс... Не важно.

— Но... как это... он что?..

— Говорю же — неважно.

Оскар кивнул в знак того, что больше не будет задавать вопросов. Эли положила руки под голову и уставилась в потолок.

— Мне было одиноко. Вот я и пришла. Ничего?

— Конечно. Но... ты же совсем голая...

— Извини. Тебе это неприятно?

— Нет. Но разве ты не мерзнешь?

— Нет. Нет.

Белые пряди в ее волосах исчезли. Да и вообще выглядела она куда лучше, чем вчера. Щеки округлились, так что на них даже появились ямочки, когда Оскар в шутку спросил:

— Надеюсь, ты не проходила в таком виде мимо «секс-шопа»?

Эли засмеялась, но тут же состроила серьезную мину и произнесла загробным голосом:

— Проходила. И знаешь, что сделал тот мужик? Высунул голову и сказал: «Иди-и-и сюда-а-а... иди-и-и сюда... я дам тебе конфе-е-ет... и бана-а-анов!»

Оскар уткнулся головой в подушку, Эли приникла к нему и прошептала ему на ухо:

— «Идиии сюда-а-а! Конфе-е-еты! Пастила-а-а!»

Оскар сдавленно выкрикнул в подушку:

— Прекрати!

Они еще немного подурачились. Потом Эли начала разглядывать книги на полке, и Оскар вкратце пересказал ей свою любимую, «Туман» Джеймса Херберта. Лежа на животе, Эли изучала книжные корешки, а ее спина белела в темноте, словно лист бумаги.

Он поднес руку так близко, что почувствовал ладонью тепло ее тела. Потом растопырил пятерню и пробежался кончиками пальцев по ее спине, приговаривая шепотом:

— Ползет-ползет паучок, угадай, сколько ног!

— Мм... Восемь?

— Точно!

Потом они поменялись ролями, но у него угадывать получалось значительно хуже. Зато в «камень, ножницы, бумага» он выиграл с большим отрывом. Семь—три в его пользу. Они сыграли еще раз. Он выиграл со счетом девять—один. Эли даже немного рассердилась.

— Ты что, заранее знаешь, что я выберу?

— Да.

— Откуда?

— Знаю, и все. Вижу. Как картинку перед глазами.

— Давай еще раз. Я постараюсь не думать.

— Ну, попробуй.

Они сыграли еще раз. Оскар выиграл со счетом восемь— два. Эли притворилась обиженной и отвернулась к стене.

— Я с тобой больше не играю. Ты жульничаешь.

Оскар посмотрел ей в спину. Хватит ли у него смелости? Да, пока она на него не смотрит, пожалуй, хватит.

— Эли... Хочешь стать моей девочкой?

Она повернулась к нему, натянув одеяло до самого подбородка.

— А что это значит?

Оскар уставился на корешки книг, пожал плечами.

— Ну... что мы с тобой типа вместе.

— Как это — вместе?

Она напряглась, в голосе сквозило подозрение. Оскар поспешил добавить:

— Хотя у тебя, наверное, уже есть парень в школе.

— Нет, но... Оскар, я не могу... Я не девочка...

Оскар прыснул:

— А кто же? Мальчик, что ли?

— Нет... Нет.

— И кто же тогда?

— Никто.

— Что значит — никто?

— Никто. Не ребенок. Не взрослый. Не мальчик. Не девочка. Никто.

Оскар провел пальцем по книжному переплету «Крыс», поджал губы, покачал головой:

— Так да или нет?

— Оскар, я бы с удовольствием, но... может, оставим все как есть?

— ...Ну ладно...

— Ты расстроился? Если хочешь, можем поцеловаться.

— Нет!

— Ты не хочешь?

— Не хочу.

Эли нахмурилась.

— А когда люди вместе, они делают что-нибудь особенное?

— Нет.

— То есть все будет... как всегда?

— Да.

— Тогда ладно.

Переполненный тихого ликования, Оскар продолжал изучать корешки книг. Эли лежала, не двигаясь, ожидая реакции. Через какое-то время она спросила:

— И что, все?

— Все.

— А давай еще полежим, как раньше?

Оскар улегся на бок спиной к Эли. Она обняла его, и он накрыл ее ладони своими. Так они лежали до тех пор, пока Оскара не стало клонить в сон. Веки налились тяжестью, глаза закрывались сами собой. Прежде чем уснуть, он произнес:

— Эли?

— А?

— Хорошо, что ты пришла.

— Да.

— А почему от тебя пахнет бензином?

Руки Эли лишь плотнее прижались к его груди, к сердцу. Обвили его. Комната стала расти, стены и потолок растворились, пол разъехался, и, почувствовав, что кровать парит в воздухе, он понял, что спит.

Суббота, 31 октября

Светильник ночи

Сгорел дотла. В горах родился день

И тянется на цыпочках к вершинам.

Мне надо удаляться, чтобы жить,

Или остаться и проститься с жизнью.

У. Шекспир. Ромео и Джульетта[23]

Серое. Все было каким-то размытым и серым. Взгляд никак не фокусировался, будто он лежал внутри облака. Лежал? Да, вроде бы он на чем-то лежал. Спина, ягодицы и пятки чувствовали под собой опору. Слева раздалось шипение. Газ. Газ был включен. Нет. Отключился. Снова включился. Грудная клетка колебалась в такт шипению.

Он все еще в бассейне? Он что, вдыхает газ? Почему же он тогда в сознании? Да и в сознании ли?

Хокан попытался моргнуть. Ничего не получилось. Почти ничего. Что-то мелькнуло перед одним глазом, заслоняя обзор. Второго глаза не было. Он попробовал открыть рот. Рта тоже не было. Он представил себе свой рот, каким привык видеть его в зеркале, попытался еще раз... но рта не было. Ни одна мышца лица не слушалась. Это было все равно что пытаться силой мысли заставить камень сдвинуться с места.

Что-то горячее чувствовалось на его лице. Страх пронзил его живот. Голова была облеплена чем-то горячим, застывающим. Парафин. Его подключили к дыхательному аппарату, потому что все лицо было залито парафином.

Он сосредоточился, отыскивая правую руку. Да. Вот она. Он разжал кулак, снова сжал, чувствуя прикосновение кончиков пальцев к ладони. Хоть какое-то ощущение. Он облегченно вздохнул, вернее, представил себе вздох облегчения, поскольку грудь его двигалась в такт аппарату, не подчиняясь больше его воле.

Он медленно поднял руку. Движение отдалось болью в груди и в плече. Рука размытым пятном возникла в его поле зрения. Он поднес руку к лицу, замер. С правой стороны послышалось тихое пиканье. Он осторожно повернул голову на звук, ощутив что-то твердое под подбородком. Он поднес руку к горлу.

Металлическая трубка на шее. Из трубки тянулся шланг. Он ощупал его, насколько хватило руки, до самого железного наконечника с резьбой. Он все понял. Когда ему захочется умереть, надо будет всего лишь выдернуть эту штуку. Это они удачно устроили. Пальцы его покоились на шланге.

Эли. Бассейн. Мальчик. Кислота.

Воспоминания обрывались на том, как он открывал крышку банки. Наверное, облил себя кислотой, как и задумал. Единственная осечка заключалась в том, что он все еще был жив. Он видел фотографии женщин, облитых кислотой ревнивыми мужьями. Ему совершенно не хотелось ощупывать свое лицо и уж тем более увидеть себя в зеркале.

Он крепче сжал шланг, потянул. Тот не поддавался. Ах да, резьба. Хокан покрутил металлический наконечник, и тот провернулся в гнезде. Он продолжил. Поискал вторую руку, но почувствовал на ее месте лишь комок ноющей боли. Кончиками пальцев действующей руки он ощутил легкое пульсирующее давление. Из разъема начал выходить воздух, шипение изменилось, стало тоньше.

Окружающую его серость прорезали мигающие красные пятна. Он попытался закрыть единственный глаз, думая о Сократе, принявшем смерть от цикуты. За растление юных афинян. «Не забудьте отдать петуха...» — кому там, Архимандросу?[24] Нет...

Дверь с шелестом отворилась, и белая тень метнулась к нему. Он почувствовал, как чьи-то руки пытаются оторвать его пальцы от шланга. Раздался женский голос:

— Что вы делаете?!

Асклепию! Нужно принести петуха в жертву Асклепию.

— Отпустите!

вернуться

23

Перевод Б. Пастернака.

вернуться

24

Последние слова Сократа: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте».