Облачный атлас - Митчелл Дэвид Стивен - Страница 80

Аббатисса совершенно права, ответила Мероним. Значит, настоящая правда отличается от кажущейся правды? — предположил я. Помню, Мероним прог'ворила: Ей, обычно это так, и поэтому настоящая правда ценнее брильянтов и встречается реже. Мало-помалу ее окутал сон, но мне никак не давали уснуть разбуженные мысли, а потом в комнату вошла безмолвная женщина и уселас' у огня, приглушенно чихая и дрожа. Судя по 'жерелью из раковин каури, она была рыбачкой из племени Хоному, и если бы была жива, то, ясный пламень, была бы оч' даж' сочной. Разжав пальцы, женщина опустила их в огонь, прям' в прекраснейшие бронзовые-рубиновые лепестки, но лишь вздохнула, еще более осиротелая, чем птица в клетке, опущенной в колодец, языки пламени, вишь, не могли ее больш' согреть. Вместо глазных яблок в глазницах у нее были гальки, и я подумал, уж не поднимается ли она на Мауна-Кеа, шоб позволить наконец Старому Джорджи предать ее душу каменному сну. Мертвые слышат, о чем думают живые, и эта утонувшая рыбачка уставилас' на меня своими гальками и утверди'льно кивнула, а потом достала трубку, шоб немного утешиться, но я не попросил у нее ни единой затяжки. Много позже я пробудился, огонь умирал, а отяг'щенная Хоному уже ушла. Она не оставила в пыли никаких следов, но такт аль два я обонял запах дыма из ее трубки. Вишь, я подумал: Мероним много знает о Смекалке и о жизни, но жители Долин больш' знают о смерти.

На четвертом восходе ветер дул не из этого мира, не, он искривлял этот жестокий-звенящий свет и заворачивал горизонт, он вырывал слова у нас изо рта и крал тепло наших тел через все меха и брезент. Тропа к вершине, шедшая от поселка 'строномов, была опасно изогнута-изломана, ей, ее п'ресекали огромные следы оползней, и нигде не было ни травы, ни корней, ни даж' мха, то'ко сухие-замерзшие пыль и песок, к'торые царапали нам глаза, к'буто обезумевшая женщина. К этому времени наши башмаки из Долин совсем изорвалис', так шо Мероним достала нам по паре башмаков из своей сумки, не знаю, из чего и с помощью какой Смекалки их сделали, но такими теплыми-мягкими-прочными они были, шо мы смогли продолжить путь. Четырьмя-пятью милями позже земля распласталас' насто'ко, шо я больш' не чу'с'вовал себя находящимся на горе, не, гораздо больш' я казался себе муравьем на столе. Это была просто какая-то плоскость, зависшая в пустоте между мирами. Наконец около полудня мы завернули за пов'рот, и у меня, потрясенного, п'рехватило дыхание, пот'му шо там была ограда, в точности как г'ворил Трумен, хоть ее стены и не были высотой с красное дерево, не, они были не выше ели. Тропа вела прямо к стальным в'ротам, ей, но неповрежденные стены ограды не тянулис' так бесконечно долго, не, ее мож' было обойти часа за два. А за оградой на холме стояли круглые храмы, ей, самые страшные из Древних зданий на Га-Уае, а и то в Целом Мире, кто знает? Но как могли мы туда проникнуть? Мероним коснулас' страшных ворот и пробормотала: Шоб сорвать их с петель, нам понадобился бы вспыхивающий грохот, ей. Но из своей сумки она достала не грохот, не, но хитроумную веревку, вроде тех, шо Предвидящие иногда предлагали на обмен, прочную и легкую. Над в'ротами торчали два столбика, и она попыталас' набросить петлю на один из них. Ветер помешал ей попасть в цель, но следу'щим попробовал я и заарканил его с первого раза, и мы полезли, полезли, полезли через ограду Старого Джорджи, п'рехватывая веревку руками.

За оградой, в этом ужасном месте на верхушке мира, ей, ветер утих, к'буто в ясном глазу урагана. С немыслимой высоты все вокруг 'глушало солнце, ей, оно ревело, и из него вырывался поток времени. Внутри там не было никаких дорожек, то'ко мильон булыжников, как о том г'ворилос' в предании о Трумене Нейпсе, то были тела отяг'щенных камнями и обездушенных, и я опасался, как бы Мероним, аль я, аль мы оба к наступлению ночи не стали такими же булыжниками. Десять-двенадцать храмов стояли там и сям в ожидании, белые с с'ребристым и з'лотые с бронзовым; с приземистыми основаниями и округлыми сводами, они по большей части были без окон. Я спросил, не в них ли Древние поклонялис' своей Смекалке.

Мероним, 'зумленная не меньше меня, сказала, шо то были не храмы, не, но обзвер'тории, к'торыми Древние пользовалис' для изучения планет-луны-звезд и пространства между ними, шоб понять, где все начинается и где кончается. Мы осторожно ступали меж скрученными камнями. Рядом с одним из них я увидел разбитые раковины каури из Хоному, и понял, шо то была моя ночная гостья. Ветер издалека-издалека донес голос моего деда… Иуда. Страшный, ей, но не пригвождающий к месту, не, пот'му шо в этом месте все было страшным… Иуда. Мероним я ничего не сказал.

Как ей удалос' открыть дверь обзвер'тории, я не знаю, так шо не докучайте мне расспросами. Шо-то вроде пуповины между дверной пыльной-ржавой нишей и ее яйцеобразным оризоном действовало такт аль два. А я тем временем был занят тем, шо охранял нас от обитателей этого огороженного места. Шепот моего деда теперь насылал проклятия на лишь боковым зрением видимые лица, к'торые исчезали, если смотреть на них впрямую. Когда дверь обзвер'тории с треском открылас', раздалос' резкое шипение. Воздух, вырвавшийся наружу, был прогорклым-закисшим, к'буто его закачали туда п'ред Падением, и, ей, так оно, вероятно, и было. Мы ступили внутрь, и шо же мы там обнаружили?

Описывать такую Смекалку нелегко. Там было добро, о к'тором в Га-Уае не помнят, а значит, не помнят и их названий, ей, я там почти ничего не мог распознать. Мерцающие полы, белые стены и крыши, огромное помещение, заполненное могучей трубой, к'торая была больш' человеческого роста в ширину и больш' пяти в длину и к'торую Мероним назвала радиотел'скопом, сказав, шо это был самый дальнозоркий глаз, изготовленный Древними. Все там было белым-чистым, шо одеяния Сонми, ни капли грязи, кроме той, шо нанесли мы. На балконах, сделанных из стали, так шо наши шаги отдавалис' там гулом-звоном, стояли столы и стулья, готовые к приему гостей. Даж' К'рабельщица прищелкивала языком, поражаяс' столь совершенной Смекалке. Она показывала своему оризону все то, шо мы видели сами. Оризон сиял и урчал, и появлялис'-исчезали окна. Он запоминает это место, пояснила Мероним, но я не оч'-то хорошо ее понял и спросил у нее, чем по самому делу было это хитроумное яйцо.

Мероним на такт остановилас' п'редохнуть и глотнула напитка из своей фляжки. Оризон — это мозг, окно и память. Его мозг позволяет делать разные вещи, например открывать двери обзвер'тории, шо ты то'ко шо видел. Его окно дает г'ворить с другими оризонами, к'торые находятся далеко-далеко. Его память позволяет видеть-слышать то, шо видели-слышали другие оризоны в прошлом, и сохранять то, шо видит-слышит этот оризон, в безопасности от забвения.

Как ни стыдно, ей, было мне напоминать Мероним об обыске, к'торый я учинил, но если бы я не спросил тогда, то, может, никогда больш' не представилос' бы возможности, так шо я спросил: Та мерцающая и красивая де'ушка, к'торую я видел в этом… оризоне раньше… она была памятью аль окном?

Мероним пок'лебалас'. Памятью.

Я спросил, жива ли еще та де'ушка.

Не, ответила Мероним.

Тогда я спросил, была ли она Предвидящей.

Она опять пок'лебалас' и сказала, шо теперь ей хотелос' бы рассказать мне всю правду, но другие жители Долин не готовы ее услышать. Я поклялся на иконе Па, шо ничего не скажу, не, никому. Оч' хорошо. Закри, то была Сонми. Сонми, ненормально рожденное человеческое существо, к'торое, по вере твоих предков, является богом.

Сонми была человеком, как вы и я? Я никогда так раньше не думал, да и Аббатисса никогда не высказывала подобной несуразности, не, Сонми родилас' от бога Смекалки по имени Дарвин, вот во шо мы верили. А Мероним, считает ли она, шо Сонми живет на острове Предвидения аль же на Большом острове?

Она родилас' и умерла сотни лет назад, на северо-западе, за океаном, так сказала Мероним, на полуострове, к'торый теперь весь отошел к мертвым землям, но в старые времена назывался Ни-Со-Копросом, а в самые древние — Кореей. У Сонми была короткая, оборванная предательствами жизнь, и лишь после смерти она обрела власть над думами чистокровных и ненормально рожденных.