Засечная черта - Алексеев Иван - Страница 56

В общем, гонца этого следует сейчас же везти в Александровскую слободу, пред светлые государевы очи. А там царь пусть сам решает, как отреагировать на полученную весть. Если он, как и в прошлом году, объявит гонца предателем и велит казнить, тут-то Малюта попытается заодно похоронить и поморов, соучастников и, более того, организаторов предательской затеи. Ну а если нет – то там видно будет. В общем, надо ехать в слободу самолично, причем немедленно, и работать с этим самым гонцом прямо в дороге.

Малюта хлопнул в ладоши и отдал опричнику, мгновенно появившемуся из-за двери, указания насчет отъезда, кареты, сопровождения и находящегося в подземелье пленника, но ему не удалось выехать в слободу в тот же вечер.

Уже была выведена во двор, к красному крыльцу, тяжелая золоченая колымага, запряженная шестериком, а ко входу в подземную тюрьму подогнали телегу для пленного гонца, но внезапно в ворота усадьбы на всем скаку влетел один из Малютиных подручных, чуть не кубарем скатившись с коня, кинулся в ноги к вышедшему на крыльцо хозяину и прерывающимся голосом сообщил, что на дом Щеря, одного из ближайших царевых опричников, только что было нападение. Сам Щерь с тремя дружками убиты, драгоценности и деньги из дома похищены. На место преступления уже отправился начальник московской стражи Коробей. Малюта не на шутку встревожился, ведь это было первое нападение на всесильных опричников, наводивших страх и ужас на все население Руси.

Он отложил отъезд и лично отправился проконтролировать действия стражи. Уже успевший осмотреться Коробей доложил Малюте, что, судя по всему, злодеи проникли в дом Щеря беспрепятственно, то есть их впустили сами хозяева. А затем во время совместной пирушки вспыхнула ссора, и пьяные сотрапезники порезали друг друга. То есть преступников следует искать среди своих.

Малюта слегка успокоился, поскольку кровавые разборки среди опричников, не поделивших добычу или теплое местечко поближе к царю, были делом в общем-то обычным. Тем не менее он еще раз тщательно осмотрел все своими глазами и, согласившись с выводами начальника стражи, отправился к себе уже за полночь, поневоле отложив до утра отъезд в слободу.

Особник Фрол мог бы гордиться собой и двумя своими сослуживцами, тайно оставленными прошлым летом в Москве для выполнения специальной миссии, они сработали грамотно и профессионально. Им было приказано покарать опричников, принимавших участие в убийствах леших, и совесть особников была абсолютно чиста.

Наутро, когда задержавшийся благодаря действиям особников обоз Малюты тронулся из Москвы в Александровскую слободу, за ним в некотором отдалении следовало еще две кареты: леди Джоаны и ее свиты из «английских дворян», которых без труда изображали те же особники и старые лешие из усадьбы боярина Ропши. Все упомянутые выше гужевые транспортные средства прибыли в слободу почти одновременно.

Малюта сразу же, как был, в покрытом пылью дорожном кафтане, прошел к царю. Иван Грозный последнее время постоянно пребывал в крохотной опочивальне, подчеркнуто напоминавшей монастырскую келью. Одеяние на царе также было монашеским. Через узенькие окна, закрытые ставнями, свет в палату почти не проникал, и сгорбленный силуэт всесильного царя, сидящего в кресле с прямой высокой спинкой, почти скрывался во мраке.

Малюта невольно поежился, когда вступил в палату и попал в эту темень. Он и сам постоянно закрывал ставни, отгораживаясь от внешнего мира, но при этом зажигал множество свечей. Главе тайного сыска было точно известно, что царю, как и ему самому, постоянно мерещились тени убиенных им людей, но тот, в отличие от Малюты, освещавшего все темные углы, чтобы лишить потусторонние существа их излюбленных убежищ, не чурался теней. Напротив, он, обливаясь холодным потом и дрожа от суеверного страха, вступал в перепалку с этими тенями, кричал на них, стараясь доказать, что мучил и казнил их вполне справедливо, руководствуясь высшими интересами государства.

Эти крики, несмотря на толстые стены, были слышны во всех закоулках дворца, особенно в самую глухую ночную пору, когда все живое спит. После таких встреч, ставших в последнее время чуть ли не ежедневными или, лучше сказать, еженощными, царь, доведя себя до высшей степени истерии, поднимал из постелей всех своих ближайших опричников, приказывал им облачиться в монашеское одеяние и во главе угрюмой молчаливой процессии отправлялся в слободскую церковь замаливать грехи. Затем, уже под утро, Иван Васильевич спокойно засыпал с чувством выполненного долга.

В сумраке опочивальни невозможно было разглядеть царского лица. Однако Малюта, естественно, хорошо знал, что за последние два-три месяца у царя почему-то выпали почти все волосы на голове, сохранились лишь жиденькая бороденка и усишки, напоминавшие растительность, иногда появляющуюся на лицах очень древних безобразных старух.

– Рассказывай, зачем пришел, – голос царя звучал хрипло и чуть сонно, наверное, он вновь накричался этой ночью и еще не выспался.

– Прости, великий государь, но опять поступила весть с Засечной черты о якобы готовящемся большом набеге крымцев, – Малюта давал понять, что сам не воспринимает эту новость всерьез, но как верный подданный считает своим долгом проинформировать царя даже о ложном донесении.

– Сколько можно тебе повторять, что у меня с моим братом – турецким султаном, коему крымские ханы подчинены, подписан вечный мир. Жалкие попытки наших врагов – ливонцев да поляков со шведами – рассорить меня с султаном и отвлечь от войны с ними самими провалились еще в прошедшем году и теперь провалятся. Не отвлекай меня больше по мелочам!

– Не вели казнить, великий государь, – торопливо бухнувшись на колени, скороговоркой выпалил Малюта, чтобы предупредить закипающий царский гнев. – Я не осмелился бы тебя тревожить из-за такой ерунды, сам покарал бы ливонского приспешника, но тут вдруг возникло одно обстоятельство.

Царь вздохнул, скорбно покачал головой, как человек, вынужденный смириться с тем, что ему не дают ни минуты покоя, когда бы он мог поразмышлять о вечном и возвышенном, позаботиться о спасении души.

– Излагай!

– Так вот, государь, слух о гонце, прискакавшем с Засечной черты, неизвестно как, но уже распространился по Москве. С боярами Разрядного приказа я по этому поводу позднее разберусь и тебе доложу, но слушок этот вредный достиг ушей английских купцов. Хуже того, сейчас гостит на Москве английская знатная дама. Хоть и является она частным лицом, но купцы ее уже взбаламутили и упросили поехать к тебе, государь, чтобы узнать от твоей милости, следует ли им, купцам, из Москвы бежать от мнимого нападения. Выходит, что это дело приняло внешнеполитический оборот и я своим худым умишком его решить не могу, поэтому тебе, великий государь, его докладываю. Ложного гонца я с собой привез, чтобы ты сам его допросил, коли пожелаешь, а карета знатной английской дамы, как мне известно, вот-вот прибудет в слободу, и станет эта дама добиваться твоего приема, государь.

Царь некоторое время обдумывал полученную информацию.

– Ну что ж, Малюта, ты вновь подтвердил, что служишь мне усердно и старательно, верой и правдой, как никто другой. Действительно, отношения с английской державой, с королевой Елизаветой – это царская прерогатива, и никто, кроме меня, здесь ничего решать не волен. Гонца этого, так и быть, приведешь ко мне тотчас же, лично взгляну в глаза его бесстыжие. А даму я принимать не стану, не велика птица. Будет с нее тебя да князя Бориса. Скажете, что царь-де гонца выслушал и тут же уличил его во лжи. Предоставь ей возможность самой выслушать, что этот мерзавец запоет под пыткой. Уверен, что заплечных дел мастера, которых ты в слободу назначил, дело свое, как всегда, сделают усердно и вытянут вместе с жилами из гонца нужные показания. И пусть эта дама немедленно возвращается в Москву и успокаивает английских купцов.

Так что никаких пиров с дамой и ее свитою. А то знаю я вас, охальников, напоите всех и позабавитесь, – царь гаденько хихикнул, притворно погрозил Малюте пальцем. – Нам отношения с Англией следует развивать, а не портить.