Погнали - Хелл Ричард - Страница 29

И тут мне приходит одна идея. А что если представить, что все эти снимки взяты из личного фотоальбома, что люди на фотках —знакомые этого человека, который ведет тайный фотодневник, где записывает свои сокровенные мысли и переживания под настрой фотографий. Например, распаляющие воспоминания в процессе мастурбации на фотку толстой девицы на автостоянке — как она пердела этими мелкими красными треугольничками, когда он вставлял ей сзади…

Америка наводит тоску и скуку. Я — словно какой-нибудь социопат, дружелюбный и милый снаружи, и весь издерганный изнутри. Вот — отражение Америки. Как прожить жизнь, чтобы потом не жалеть? К чему стремиться? Слава и деньги. Секс и наркотики. Что еще делать со свободой? Интересный вопрос. Америка — страна бесконечных возможностей. Можно вдариться в религию, можно пойти и убить ближнего своего.

Мы останавливаемся в Солт-Лейк-Сити.

Иногда мне начинает казаться, что вся наша страна — одна большая коллекция культов. Солт-Лейк-Сити. Город соленого озера. Красивое название. Радушное, гостеприимное место. Все улыбаются. Вокруг — чистота. Мы останавливаемся в моем любимом мотеле. Идем завтракать. Лучший завтрак за всю поездку. Раскаленные, широкие улицы. Красивые здания двадцатых годов и раньше. Мания новизны отсутствует напрочь.

Завтрак нам подают в большой светлой столовой, отделанной в стиле арт-деко. Освещение потрясающее — свет преломляется радугой на рифленых распорках вдоль стен. Я беру форель с беконом и картофелем, жаренным «по-домашнему», и кофе со сливками, и все — за три доллара пятьдесят центов.

Наш отель расположен в самом бедной районе города. Старомодное здание в три этажа, чем-то неуловимо похожее на товарный склад. Огромный холл размером с павильон звукозаписи, уставленный по периметру креслами и диванами. Похоже, все здешние постояльцы — тихие пожилые люди. Во всяком случае, в креслах в холле сидят только тихие пожилые люди. Смотрят телевизор. Мягкий приятный свет. Вентиляторы тихо кружатся под потолком. Лестницы и коридоры — широкие, словно улицы. Везде идеальная чистота. Видно, что стены недавно покрасили. Номер на двоих стоит 19 долларов в сутки.

Выходим на улицу. Не можем найти ни одного бара, а спросить у прохожих стесняемся. Мормоны не одобряют пьянства и вообще потребления спиртных напитков. Наконец мы находим одно заведение, но какое-то оно странное. Вроде бы самый обыкновенный пивняк с крошечной неоновой вывеской и музыкальным автоматом в углу, который играет исключительно кантри — но как-то здесь тихо, и общее ощущение такое… виноватое и пристыженное. Немногочисленные посетители — какие-то все опущенные. Пожилому индейцу в дальнем углу бара, похоже, особенно стыдно. Стоит только на них посмотреть, на этих унылых любителей пропустить стаканчик, и сразу понятно, что они безнадежные неудачники, а это место — как будто последнее их пристанище. Все сидят мрачные и угрюмые, и нет ощущения, что люди здесь рады друг другу и готовы друг друга поддержать. Они вообще стараются не смотреть друг на друга. Им неудобно.

Мы уходим из бара и идем в кино. «Городской ковбой». Классическая голливудская мелодрама с уклоном в вестерн, фильмец, самый что ни на есть подходящий для Солт-Лейк-Сити, и будь я сейчас «уколомшись», я бы смотрел его с очень даже большим удовольствием, а так я весь дерганый и беспокойный, ерзаю на сидении и хочу, чтобы эта мутня поскорее закончилась, хотя, с другой стороны, пока мы сидим в кинозале, мне не надо придумывать, чем бы еще заняться.

Мне скучно. Мне не хочется даже пытаться как-то себя развлечь или употребить это время на что-то полезное. Мне хочется вмазаться. Улететь далеко-далеко — прочь из этого тела. Вечером я звоню в Нью-Йорк, одному приятелю, и уговариваю его переслать мне продукт в Денвер, до востребования.

24

Криссе я ничего не говорю. Вообще стараюсь об этом не думать. Веду себя так, словно все, как всегда. Если вдруг заходит разговор о моем продолжительном воздержании, я мычу что-то нечленораздельное, как будто я не особенно в настроении, и мне не хочется обсуждать эту тему. Я привык к тщетным и неутешительным ожиданиям. В этом есть даже что-то приятное.

Мне надо как-то убить 36 часов, пока не придет посылка. Ночью мне удается заснуть неожиданно быстро, причем спал я почти шесть часов, а утром я говорю Криссе, что у меня нет настроения выходить на улицу, и она уходит одна, а я остаюсь в номере.

Читаю документальный детектив про серийного убийцу. Отождествляю себя с героем, причем отождествляю так полно, что мне самому малость не по себе. Убийца — способный и привлекательный парень, — разъезжает по стране на своем маленьком автомобильчике, знакомится с девушками, приглашает их на свидание и убивает. Потом занимается сексом с их хладными трупами. Мне даже жутко — как хорошо я себе представляю, что творилось при этом у него в душе. Все началось с ощущения неизбывного одиночества, когда ты чужой для всех, и все для тебя чужие, потому что ты не такой, как они, и ты не можешь понять, почему люди делают то, что делают, и мир вокруг — такой странный, а ты — всегда невпопад и мимо, ты забиваешься в темный угол, где-то там, в детстве, которое не возвратишь. Со временем он обнаружил в себе способность вызывать у людей доверие и симпатию, и еще он увидел, что эти люди — а если конкретнее: женщины, потому что мужчины вообще не стоят того, чтобы тратить на них свое время, — смотрят исключительно на лицо, на внешность. Но он-то знал: внешность обманчива. У него вообще нет лица. А потом он об этом забыл. И стал вести себя, как все.

Я не хочу показаться интереснее, чем я есть. Когда ты заявляешь, что отождествляешь себя с серийным убийцей, в этом есть некий шик, я бы даже сказал — элегантность, пусть даже тем самым ты лишний раз подтверждаешь, какой ты самовлюбленный мерзавец, зацикленный на себе, но меня все равно не покидает странное ощущение, что я знаю этого человека, знаю его изнутри. Знаю, как он стал убийцей. Все из-за какой-то девчонки. Он не хотел ее убивать. Она сама напросилась. Он просто сорвался. Потому что она начала кобениться, и не давала ему, и вообще, всячески изгалялась, дразнила его, жеманно хихикала, строила из себя непонятно кого, но он все равно ее выебал, показал ей, как это бывает по-настоящему, непреклонно, безжалостно, пусть знает, сучка, как тебе это нравится, и нечего тут кочевряжиться, думаешь, я буду тебя упрашивать, ага, разбежалась, прошмандовка поганая, ты сама виновата, вот тебе, напоследок, сюрприз — большой, толстый хуй, получи удовольствие перед смертью. И он убивает ее в лесу, прямо в машине, в своем аккуратном маленьком автомобильчике.

И он даже не слышит тех мыслей, что проносятся у него в голове, он весь захвачен неодолимым потоком своей окончательной отчужденности, этим крайним, предельным отсутствием человеческого сочувствия. И вдруг у него в руках — покорное обнаженное тело. Полностью в его власти. Он не думал, что так получится, но вот — получилось, и он едва не лишается чувств, в горле стоит комок и мешает дышать, но вот оно — тело. Делай, что хочешь. Такое заманчивое искушение.

В первый раз все вышло случайно. Просто так получилось. Но зато он узнал, как это бывает, и хотя потом ему было страшно, что его вычислят и найдут, никто за ним не пришел. «Жизнь» продолжалась. Как ни в чем не бывало. И мысль засела в мозгу, врезалась намертво; это было, как новый виток эволюции, как будто он — Кларк Кент, и только он знает секрет, только ему одному доступна эта удивительная тайная сила, которая придает ему исключительность, хотя с виду он — совершенно обычный. Такой же, как все. [11]

Я понимаю, почему он захотел повторить еще раз. И еще раз, и еще. После того, первого раза. Есть две причины. Во-первых, когда он впервые нарушил запрет, он как будто лишился девственности, и его больше ничто не сдерживало. Он совершил преступление, но мир не рухнул, и небеса не разверзлись, и он испытал небывалое возбуждение, и то, что он делал с той мертвой девицей — это было так восхитительно, так запредельно, и он понял, что ему по-настоящему нужно. Но подобное переживание следует освежать. Как только оно начинает тускнеть, оно превращается в тяжкую ношу, но с каждым новым убийством, с каждым новым насилием над мертвым телом, восторг возвращался. Только в эти минуты он жил настоящей жизнью. Только в эти минуты он был собой. А вторая причина: ему хотелось, чтобы его поймали. Его сила частично происходила из вызова миру: кто — кого. Он дразнит вселенную, он огрызается, он привлекает к себе внимание. Он не знает другого способа, кроме как убивать и насиловать. Это — его наживка. И он ждет, что мир все-таки клюнет. Потому что иначе наживка бессмысленна.

11

(прим.переводчика: Кларк Кент — имя, под которым Супермен живет среди людей.)