Зимняя сказка - Хелприн Марк - Страница 42

– Я вижу места, откуда все мы родом, – сказала Беверли.

– Никак не возьму в толк, о чем ты, – ответил со вздохом ее отец. – Боги в моем понимании всегда казались мне сокрытыми за сплошной облачной пеленой и бесконечно далекими.

– Нет-нет, папа, – возразила она ему. – Они здесь.

– Что-то я тебя не понимаю…

– Что ж тут непонятного? Они не там, они здесь.

Весною душа Беверли отошла в мир иной. Она умерла в марте – ветреным пасмурным днем, когда по небу уже кружило воронье, хотя мир, изнуренный долгой холодной зимой, все еще пребывал в полной прострации. Питер Лейк, находившийся в этот момент возле нее, в одно мгновение превратился в старика, забывшего навеки, что значит быть молодым. То, что некогда радовало его, теперь представлялось ему ужасным наказанием за его дерзость и тщеславие. Ему навсегда запомнились слова Беверли, сказанные ею незадолго до смерти, когда она была уже в бреду: о невесомых шарфиках, которые на самом деле были песнями, о ливне серебристых искр, об оленях с голосами как горны и пирах посреди полей черного света, где одуванчиками цвели солнца. До конца дней его будет мучить кошмарное видение ее пожелтевшего, усохшего тела, недвижно лежащего во мраке опутанной корнями могилы, – так ему казалось.

Вслед за Беверли умер и Айзек Пенн. Ночью он позвал Гарри в свою комнату и сказал ему:

– Я умираю. Мне страшно. Я куда-то падаю.

Он умер в следующее мгновение, увлеченный таинственной силой, с которой не может совладать никто. Уиллу и Джека тут же отправили в деревню к родственникам, а слуг уволили. Люди, купившие их дом, решили снести его и построить на этом месте новую школу. Гарри отправился в Гарвард, откуда он был призван в армию и отправлен на французский театр военных действий. Газета «Сан» практически не изменилась. Прежде чем стать ее новым хозяином, Гарри должен был пережить битвы при Шато-Тьерри и на Марне. Процветавшее семейство Пеннов исчезло в мгновение ока. Питеру Лейку, которому дотоле не было ведомо чувство одиночества, казалось, что город вмиг опустел. Впрочем, некоторых воинов, получивших в бою тяжелые ранения, удается вынести с поля боя. Питер Лейк остался в живых.

Теперь, когда ему не о ком было заботиться и не за кем ухаживать, он стал то и дело появляться верхом на Атанзоре в районе Файв-Пойнтс, мечтая наткнуться там на Перли. Он хотел умереть. Однако за все лето их пути так ни разу и не пересеклись, и Питер Лейк, к вящему его сожалению, по-прежнему оставался свободным человеком. Он бездумно разъезжал по городу на Атанзоре, который, будучи лишенным прежнего внимания и ухода, вновь стал походить на обычную белую лошадку, прежде таскавшую по Бруклину молочный фургон. Питер Лейк скитался без всякой цели, он сознательно ехал в никуда. Он потерялся в лабиринте города среди его извивающихся улиц, шумных авеню, заброшенных скверов, кольцевых дорог и людных дворов, став одним из участников огромной армии безвестных нищих скитальцев.

У него всегда находились деньги на то, чтобы накормить Атанзора, а порою и самого себя, хотя он и не осознавал, как их добывает; казалось, ему было достаточно пройти по оживленной улице, и откуда ни возьмись он оказывался на сотню долларов богаче, хотя деньги, конечно же, брались из чужих карманов. Одежда его вконец износилась, лицо обветрилось и покрылось глубокими морщинами. Однажды к нему подошел молодой щеголь в шубе из котика, который, высыпав ему в руку целую пригоршню серебряных монет, сказал:

– Возьми, папаша.

– Какой я тебе, на хрен, папаша! – возмутился Питер Лейк, однако деньги оставил.

Серебро жгло Питеру Лейку карман – словно кающемуся, давшему некий суровый обет. Проехав несколько миль, Атанзор остановился. Дорогу ему перекрыла колонна армейских грузовиков. Стоять пришлось так долго, что Питер Лейк спешился и решил немного осмотреться. Увидев перед собой кинотеатр (он слышал о таких вещах, но пока лишь слышал), он недолго думая вошел внутрь.

Царившую там темень вдруг прорезала вспышка яркого света, высветившего на стене заключенное в прямоугольник мерцающее изображение. Питер Лейк явственно слышал ровное урчание электрического привода и пение вентилятора охладительной системы. Высвеченные светом странного прожектора пылинки, плывшие под потолком, казались ему медленно бредущим стадом бизонов, освещенных фарами локомотива, или звездами, внезапно пришедшими в движение. Изображения, невесть как возникавшие на экране, то и дело менялись: то он видел какие-то комнаты, то людей, идущих по улице или привязанных к железнодорожным шпалам. В течение получаса Питер Лейк наблюдал за этим странным серым миром, обитатели которого двигались излишне быстро и смешно разевали рты, не произнося при этом ни звука. Внезапно экран вновь стал белым, после чего на нем появилась надпись: «Зимняя сцена в Бруклине – как это было».

Он увидел перед собой безлюдную, занесенную снегом деревушку. На дороге появилась лошадка, тянувшая за собой сани, которая в следующее мгновение исчезла с экрана, скрывшись за занавесом. Двери домов отворились, из них вышло с полдюжины женщин, и как по команде они принялись сбивать масло. Появившиеся неведомо откуда мужчины занимались рубкой дров, молочники развозили молоко, мальчишки разносили газеты, толпа полицейских гонялась за толпой бандитов.

– Что значит «было»? – спросил вслух Питер Лейк.

– Тише! – злобно зашипела дама, сидевшая рядом, не сняв шляпы.

Экран вновь вспыхнул белым светом. На сей раз надпись гласила: «Город в третьем тысячелетии». Увидев на экране его образ, Питер Лейк изумленно охнул – он узнал в нем живую картину, висевшую в подвальном этаже дома Пеннов. Каждый новый образ предварялся титрами. Вслед за надписью «Полет» появилось изображение ночного неба, расцвеченного множеством подвижных огней. Они двигались по темному небу грациозно, словно шхуны, и стремительно, словно скорые поезда. Город взметался ввысь серебристыми светящимися утесами, отражаясь в подернутых рябью водах. Кругом виднелись огни. Холодные ветра гуляли по узким бульварам, раскачивая заиндевевшие кроны деревьев. Между светящимися утесами неспешно, словно река перед плотиной, ползали по-зимнему плотные тучки, несомые студеными ветрами, – на уровне четверти от высоты зданий, и ведь это были вовсе не низкие облака, не туман. Как такое могло быть?

Появилась новая надпись: «Город будущего охвачен огнем». Весь город скрылся в облаках дыма, похожих на огромные, подсвеченные подземным пламенем горные кряжи. Пленка неожиданно лопнула, и Питера Лейка захлестнуло нестерпимо ярким светом, будто кипящей пеной у подножья водопада. Атанзор покорно, словно собака, ждал его на прежнем месте. Молчаливый и унылый хозяин повел его на восток. Шкура Атанзора была перепачкана копотью и пылью, да и сам он давно уже не походил на гордое конное изваяние. Питер Лейк испытывал крайнюю усталость и утомление, однако в этот сентябрьский вечер Канада уже грозила грядущими холодами, и потому он почел за лучшее переночевать в подвальчике неподалеку от великого моста. Сальная свеча освещала комнатку, пол которой был устлан соломой. Питер Лейк завел Атанзора внутрь и сел наземь, опершись спиной о стену. Через какое-то время в комнатке появился мужчина, молча поставивший перед конем ведро овса и ведро воды. Он вышел, но едва ли не тут же вернулся обратно, держа в одной руке кастрюльку с жареной рыбой и тушеными овощами, а в другой – две бутылки холодного пива. Поставив их перед гостем, он осведомился:

– Горячая вода утром потребуется?

– Ясное дело, – не раздумывая ответил Питер Лейк. – Я горячей воды сто лет не видел.

– Вам придется заплатить за себя и за лошадку и, соответственно, за овес, горячую воду, еду, пиво и свечу два доллара – два с половиной, если хотите, чтобы к вам никого не подселяли. Расплатиться можете и утром. Вы должны освободить номер не позднее одиннадцати.

– Номер?

– Не забывайте о том, что вы находитесь в отеле.