Любимый ястреб дома Аббаса - Чэнь Мастер - Страница 58

– Вперед, вперед! – кричал Юкук, таща меня за собой – а я оборачивался, пытаясь увидеть, кого из моих людей еще можно спасти.

Многие оставались лежать, и многих из тех, кто удерживался в седле, я потом поил травами и зашивал; им было больно.

Еще день гонки и драк. Мои чакиры, хотя не без царапин и порезов, все целы – вот только Кеван получил сильный удар по голове. Я думал, что он мертв, – но когда я откатил с него светловолосого халифского воина неизвестно какого народа, оказалось, что Кеван дышит. А воин умер, прошептав на незнакомом мне языке:

– Деспоту Иесу Кристу…

Мы потеряли в этом бою больше двадцати человек, но к нам присоединился целый отряд, человек в пятьдесят, которым уже месяц не платили жалованье.

Привал; Юкук, который не боялся ничего и был победителем всех победителей, лишился зуба из-за козьей косточки. Никогда не забуду его лицо – рассеянное, удивленное, скорбное: «уже?». Потому что зубы вернуть невозможно. Это навсегда, и впереди время, когда можно забыть даже о самом мягком мясе. Так начинает кончаться жизнь.

А потом дорогу нам преградила настоящая армия, с грохотом шедшая навстречу хорасанской колонне Кахтаба. В итоге мой отряд оказался как раз между двумя армиями. И мы пошли сквозь строй стоявшей на дороге пехоты (чьей? мы не знали), отказавшейся пропустить нас. Под Бармаком пал верблюд, и мы тащили несчастного старика в конское седло, а ноги его перебирали по земле.

А потом была еще одна бессмысленная драка с отрядом, солдаты которого сами не знали, на чьей они стороне, потому что этого не знали их командиры. И когда мы перестали убивать друг друга, наша колонна увеличилась еще на две сотни всадников, оставив за собой длинный и кровавый след.

Бармак на привалах перестал есть, губы его стали синими, но я заставил его хотя бы пить и долго старался своими пальдами вдохнуть жизнь в это уставшее тело.

Дальше был плавный спуск к теснине между горами, и когда мы ее проехали, Мансур удовлетворенно сказал: ну, все.

И мы тронулись шагом.

А когда стало ясно, что неряшливые кучки домов среди мусора и чахлой зелени вот-вот перерастут в такой же неряшливый город, я выстроил мое воинство в относительно стройные ряды, приказал тем, у кого была цела балхская броня, надеть ее – несмотря на адскую жару, – и выдвинуться вперед, прямо перед верблюдами Мансура и Бармака.

Тут– то нас и встретил исполненный достоинства Абу Салама на муле, с двумя настороженными сопровождающими.

– Миленький вы мой дружочек Абу Салама, – сказал я ему сладким голосом Бармака, – вот мы и снова вместе. Я тут все переживал, найдется ли в Куфе местечко для моего воинства, так же как вода, еда и многое другое. Все-таки семьсот человек – не шутка. Зато теперь можно будет сделать все, что планировалось, ведь так?

И Абу Салама, расширившимися глазами оглядывавший моих воинов, металлическими силуэтами выплывавших из пыли, возражать не стал.

Как приветствовал его сам оживший Бармак, не говоря уж о Мансуре, не знаю, – я проехал в голову отряда, вглядываясь в мириады домиков на равнине и мечтая, как всякий настоящий солдат, о бане и многом другом столь же простом и нужном, а после всего этого – о долгом отдыхе.

Но этим же вечером я узнал, что какая-то колонна всадников двинулась из нашего лагеря в центр города, к дворцу губернатора. Во главе ее ехал… нет, не Абу Джафар по прозвищу Мансур, а его брат и брат несчастного Ибрахима – самый младший из трех, Абу Аббас. Пронесся слух, что сейчас он разместился во дворце, а назавтра состоится что-то значительное.

И вот пришел этот день, пятница, – и я сижу в седле во главе металлической ленты из самаркандцев, возвышаясь над морем человеческих голов вокруг красноватых высоких стен главного масджида. А народ все вливается и вливается в ворота, заполняя обширный двор.

Там, невидимый мне, на возвышение поднялся брат Мансура, провозгласил конец эры терпения к тиранам и объявил, что дом Аббаса – инструмент божьего мщения.

Поэтому будьте готовы, сказал он. Я – тот, кто проливает. Несметные богатства пролью я на вас, но могу пролить и вашу кровь. Выбирайте!

И тут брат Мансура закашлялся и кашлял посреди замолкшего сочувственно народа до тех пор, пока дядя его, Давуд, стоявший на ступеньку ниже, не взял на себя бремя этой речи. И не выкрикнул на весь храм:

«Нет в мире другого повелителя правоверных, чем тот, что стоит сейчас рядом со мной».

Тогда бесконечная цепочка жителей Куфы потянулась к кашляющему человеку, чтобы каждый мог взять на мгновение его руку и этим положить к его ногам дар своей верности.

А я не видел этого зрелища, погибая в седле от жары. И только потом, вечером, то один, то другой из моих воинов передавали мне все новые подробности великого события. Например, то, что нового повелителя правоверных сразу же прозвали ас-Саффахом – Проливающим.

Так в несчастном нашем мире появился еще один халиф – и сколько же их всего теперь получалось? Я не знал и не хотел знать.

Хотел я другого – спать неделю или две, а потом тихо, незаметно для всех скрыться из города, взяв с собой трех-четырех человек. Хотя хорошо знал, что ничего подобного не сделаю.

И все же я обдумывал именно это – как бы набраться сил и сбежать, – как раз в тот момент, когда ко мне ворвались гонцы от Мансура с сообщением: мой отряд, который числом будет в тысячу самаркандцев и хорасанцев, выступает послезавтра. Неизвестный мне пока что человек из дома Аббаса – еще один дядя Мансура, Абдаллах, – уже командует погрузкой осадных машин. Мы идем вверх по Тигру, навстречу движущейся на юг армии Марвана («настоящего халифа?» – чуть было не спросил я). А с востока ему наперерез пошла хорасанская армия Абу Айюна. Он уже потрепал сына Марвана, но халиф с армией идет почему-то бить не его, а нас. Главная штука тут в том, чтобы не дать Абу Айюну, эмиру Абу Муслима, одному присвоить себе победу.

«Какую победу?» – подумал я тогда.

И все, что у меня осталось после этого в памяти от нелепого города по имени Куфа, был голос в ночи.

Недвижно я лежал без сна в отведенной мне с почетом комнатке над базаром, у самого углового балкончика, с которого кричал на закате и восходе муэдзин. Ночь была черна абсолютно, и в этой черноте то ли из-за стены сырого кирпича, то ли откуда-то снизу женский голос выдохнул со счастливым стоном:

– Я хабиби Фадль. О, мой сладкий Фадль.

И снова над Куфой повисла полная далеких шагов, смеха и еле слышных разговоров тишина.

ГЛАВА 18

Стена копий

С самого начала я с легкой брезгливостью опытного военачальника ощущал, что это очень странный поход, что бородатый и пузатый Абдаллах плохо подходит на роль каида целой армии, что он может командовать разве что сотней и не будь он уважаемым членом дома Аббаса, не видать бы ему даже эмирского шатра.

Выход армии из Куфы был полным хаосом и позором. Мои самаркандцы на общем фоне смотрелись просто великолепно. «Армия трусов» держалась вместе, на бережно сохраненную почти всеми и каждым из нас броню и вооружение сбегались посмотреть все бродяги Куфы, записывавшиеся сначала в один диван, потом в другой и только после этого начинавшие размышлять – а как там насчет вооружения, как бы добавить к собственному мечу в заплечной портупее кольчугу, ту, которая без рукавов и длиной до пояса, а то еще и иранские штаны из железа? Или, если не сохранил от отца и деда кольчатого сокровища, то как добыть хотя бы куртку из нескольких сшитых вместе слоев кожи – ведь поход, вроде бы, предстоял на холодный север? И только ничего не стоившие небольшие круглые щиты, обитые кожей, казалось, были у всех.

Как можно было в этой толпе выделить харбию – пехоту, с ее копьями, мечами и щитами, и рамию – отряды лучников, и еще фурсан – кавалерию с длинными копьями и боевыми топорами, мне было неясно.

Потом был хаос с погрузкой на лодки катапульт и таранов, и особых тяжелых, обмотанных промасленными тряпками стрел, которые поджигались перед тем, как пустить их через стены. Это при том что никто не собирал нас, командиров, вместе и не рассказывал, какие крепости мы собираемся брать, не Харран же. Далее оказалось, что лодки с грозным грузом ушли вверх по реке, но куда именно – неясно. Мы остались со своими боевыми верблюдами и конями, но без осадных орудий и без массы прочих полезных вещей.