Любимый ястреб дома Аббаса - Чэнь Мастер - Страница 67

Халид нам нужен здесь, – дернул плечом Мансур.

– Ну, хоть бы Зияд ибн Салех, – не отставал я. – Он будет попросту рад оказаться как можно дальше от полководца. Он устал его бояться.

Мансур подумал, погрыз ноготь.

– Но ведь он его убьет.

– Конечно, убьет, – вздохнул я, хорошо понимая, кто и кого уничтожит. – Но, может быть, и нет. И вообще – кто-то ведь нужен.

Мансур кивнул. Мы замолчали. С реки послышались плеск весел и доносящиеся по воде разговоры лодочников.

– Скоро здесь будет шумно, – с завистью сказал я. – Подумать только – целый город с рынками, криками, звуками ута и танбура.

– А что такое танбур? – без выражения сказал этот человек.

Вы знаете, что такое танбур, – так же мрачно ответил ему я. – Знаете и то, что город этот будет жить не вашей, а своей жизнью – как и ваш шустрый сынишка, Мухаммед. Да, да, я могу говорить о детях, не падая в обморок… Так вот, это ваше дитя, но на отца он будет похож разве что наполовину. И вы тут ничего не измените. Может быть, он будет не только терпеть музыку в своем городе или дворце, но даже покровительствовать музыкантам. Знаете, ведь музыка – это просто звуки нашей жизни, только им придана гармония и строй, чтобы мы, несчастные, поняли, как прекрасна эта жизнь, – продолжал я. – Например – басовые струны, большие гонги и барабаны всегда напоминают мне несущийся по степи кавалерийский отряд: его так же ощущаешь не ушами, а ногами, когда дрожит и трясется земля.

М– м, – сказал мой собеседник, складывая пальцы лопаточкой и зачерпывая ими еще одну горстку жирно блестящего риса с редкими зеленоватыми восковыми изюминками. Затем он с неудовольствием осмотрел эту горстку и быстро отправил ее в рот.

– Я вообще-то, жалею, что не умею записывать музыку знаками на бумагу, – продолжал я, глядя на остывающий плов. – Обидно – меня не станет, и музыка исчезнет. Она всегда начинает звучать в моей голове во время ночного перехода по пустыне. Представьте: целый купол звезд тихо поворачивается над головой, по ним идет твой караван, – но если бы звезды звучали, то это были бы тихие голоса колокольчиков от цимбалов. Ведь звезды – это тоже музыка. Ноги верблюда отмеривают ритм, и ритм этот – опять музыка. Ты качаешься и качаешься под этот ритм в седле, и тут возникает голос… женский голос, то ли в твоей голове, то ли он и вправду звучит… и всегда, век за веком, будет звучать среди этих холодных и голых камней. Как будто женщина, прекрасная и любящая тебя женщина, тихо поет, не разжимая губ, – а это звук великолепного инструмента, скрипки из Ху, никакой другой не может так трогать сердце. И вот звучит этот голос, и тебе в нем слышатся слова: «помнишь меня?». И еще – «найди меня».

Тут я остановился и поднял глаза.

Мансур смотрел на меня с бесконечным терпением, ожидая, когда же я закончу.

Этот человек действительно не любит музыку, понял я – и покорно вздохнул.

ГЛАВА 21

Гюль

– Гюль, – сладостно вытянул губы трубочкой работорговец, так, что слово это прозвучало с явным персидским акцентом: «гёль».

Конечно, цветок есть цветок, на каком языке его не называй. Но все же мне кажется, сколько бы ни дал древний Иран миру – всю эту поэзию, музыку, купола и колонны, замечательные рисованные миниатюры, – вот это слово, значащее просто-напросто «цветок», останется самым большим его подарком нам всем. «Хуа», произносится оно в Поднебесной империи, и я вижу эфемерное белое кружево хризантемы или пиона. «Гюль», говорят в этих каменистых краях, и в твоих ноздрях появляется пряный запах розы.

– Она сильна, как лошадь, – продолжал работорговец, – но если вы устали от битв, то откиньтесь на подушки, – и она станет, наоборот, всадником, оседлает вас и будет скакать, издавая стоны и сжимая теплыми бедрами, пока вы не отошлете ее вон. Это редкий товар, и я берег ее для редкого покупателя. Никогда не давал солнцу и пыли коснуться ее лица.

Тут он медленно и торжественно откинул сероватое покрывало с лица «редкого товара».

Мне лениво улыбался широкий и чувственный от с белоснежными зубами. Черные, любопытные, как у птицы, глаза рассматривали меня с откровенным интересом.

Смуглое, очень смуглое лицо с горбатым, изящно изогнутым носом. Это было, впрочем, странное лицо – все черты его казались чересчур большими. У меня мелькнула мысль, что если бы этот рот был еще чуть-чуть шире, нос еще капельку длиннее, а глаза еще больше сдвинуты к вискам, то такое лицо попросту бы пугало.

– Лет двадцать-двадцать пять. Из мединцев, похоже. Народ арабийя. Она говорит хотя бы на иранском, если не на согдийском? – поинтересовался я.

Торговец честно пожал плечами, как бы намекая, что много слов от такого товара мне не потребуется.

Я внимательно посмотрел на него.

– Пятьдесят дирхемов, – с плохо скрываемой гордостью сказал он.

Я тихо посмеялся ему в лицо:

– Откуда такие цены на вашем рынке? Я бы подумал, что десять дирхемов были бы в самый раз. От вашей цены в этой пустыне я просто в недоумении.

– Да, – с достоинством отвечал этот человек, – когда-то на нашем рынке было тесно, можно было выбрать из сотен женщин, да и мужчин было немало. Были пленные из города Константина. Были люди с севера, из земель племени сакалиба, или рус. А сейчас здесь пустовато. Война… Когда война – то появляется много товара, и дешевого, это правда. Но, знаете ли, я хорошо знаю, что такое если не конец войны, то затишье, – это когда цены на мой товар вдруг начинают идти вверх. Значит, начинают покупать, а не только продавать. И вот сейчас цены туда и идут. Вверх то есть. А товар и действительно редкий – это не обычная женщина. Сорок пять.

Я покачал головой и повернулся, поправляя седло. И углом рта нехотя произнес:

– О двадцати бы я еще поговорил…

Но тут работорговец с достоинством выпрямился, став очень серьезным.

– Уважаемый господин, за вашим плечом меч в потертых ножнах. С вами охрана. Да и по седлу, и по цвету лица я вижу, что вы едете с войны, где были не простым солдатом. Вы можете просто похлопать рукой по этому мечу и забрать у меня женщину даром. Тут бывало и не такое. Можете меня просто зарубить, в конце концов. Но вы согдиец, а значит – хороший торговец, и поймете, если я скажу вам вот что. Если хотите убить меня и ограбить – делайте это прямо сейчас. Но если вы хотите заключить сделку, то давайте говорить серьезно: сорок. Что ж такое, вы едете с войны, вы остались живы – неужели не можете себя побаловать редкой красотой? А если снова война и вас убьют через неделю?

Я мог бы кинуть ему сто динаров вместо сорока дирхемов – но это было бы почти оскорблением. А главное – я наслаждался каждым мигом этого разговора, торговаться – это было мое занятие, с ним я снова ощущал себя дома, где бы этот дом ни был… и мой собрат по мирному ремеслу это хорошо видел. Так я позволил беседе выйти к тридцати дирхемам с его стороны и двадцати пяти с моей.

Тут проклятый торговец сделал неожиданный ход:

– Нет все-таки тридцать. Зато я дам вам бесплатно одну старуху, которая будет мыть вашу красавицу перед тем, как она уляжется к вам на ковер. А вы будете смотреть на это зрелище… Две женщины по цене одной – как вам такой вариант? Старуха, кстати, из Согда, она хорошо вас поймет.

Из Согда? Это меняло дело. Так две закутанные в не очень чистые тряпки женские фигуры последовали за мной в караван, были усажены на верблюда и доехали до постоялого двора к закату.

Мы были уже в Хорасане, приближались к Мерву, сорок восемь согдийцев и один тюрок – это все, кого я смог собрать из ветеранов Заба. От «армии трусов», которую я когда-то вел на запад с обещанием в конце концов привести на восток, домой, тут почти никого не было – те, кто остались живы, рассеялись в веселом, гремящем оружием хаосе Куфы. Из чакиров со мной были только Махиан, будущий мельник, и молчаливый Ванаспар. Прочих не было в живых. Что касается других согдийцев, пересекавших со мной плато Загрос, то дело было не в том, что им не хотелось домой, а в ином – как их всех найти. Две-три недели я надеялся, что слух об отъезде Ястреба достигнет всех, кого мог достигнуть. Но отозвались немногие.,