Королевское зерцало - Хенриксен Вера - Страница 49

49

Олав сказал, что в этом доме никто не помешает их беседе. Епископ Торольв, уязвленный в самое сердце, предложил предоставить епископские покои в полное их распоряжение, удалившись вместе со своими людьми, но Олав пропустил это мимо ушей.

Олав приказал, чтобы им подали угощение, пиво и даже вино. И велел Эллисив поторопить неповоротливых служанок. Эллисив сердито спросила, давно ли ее служанки перешли к нему в подчинение.

Олав только засмеялся.

Когда со стола убрали и в самые красивые кубки, привезенные Эллисив из Гардарики, разлили вино, Олав заговорил о святом конунге.

Он рассказал то, что узнал от Эллисив: о королеве Астрид, о выдуманном чуде исцелении Владимира от слепоты и об истинном содержимом раки Олава Святого. Под конец он сказал, что считает такой обман недопустимым. При этом он смотрел прямо на епископа Бьярнварда.

Епископ, не дрогнув, встретил взгляд Олава и ответил на его невысказанный вопрос:

— Я не знаю, как обстояло дело с останками святого при конунге Магнусе. Ключ от раки конунг хранил у себя, и я ни разу не присутствовал при обряде подстригания святому ногтей и бороды.

— Это-то мне и кажется странным, — заметил Олав.

— Я об этом не задумывался, — ответил епископ, — Но вы правы. Это странно. — Лицо его омрачилось печалью. — Исходя из того, что вы сейчас рассказали, скорее всего, в раке уже тогда лежали истлевшие останки. Трудно не согласиться с конунгом Харальдом — конунг Магнус схитрил. Но, по-моему, мы не должны судить его слишком строго. Когда он вернулся в Норвегию, он был совсем дитя, и вся его власть опиралась только на святость его отца.

Я знаю, в глубине души Магнус был набожный человек. Теперь мне многое стало ясно: его угрюмость и припадки угрызений совести, его непредсказуемые вспышки гнева. Должно быть, эта ложь оказалась для него непосильной ношей.

Кое-что поняла и Эллисив.

— Эйнар Брюхотряс, — сказала она. — Видно, это была его затея. Наверное, он склонял Магнуса ко лжи про нетленное тело его отца. Ведь Эйнар был воспитателем Магнуса с детских лет. Неудивительно, что он так подчинил его своему влиянию.

— Возможно, вы и правы, — согласился епископ Бьярнвард.

— Мы собрались сюда, чтобы потолковать об Олаве Святом, а не о конунге Магнусе и Эйнаре Брюхотрясе, — напомнил им Олав.

— Если бы конунг действительно лежал в гробу целый и невредимый, как верят люди, то других доказательств его святости и не потребовалось бы, — сказал епископ. — Но даже если, кроме костей, от него ничего не осталось, это еще не значит, что он не святой.

— Кто и почему объявил его святым? — вмешался в разговор Петр.

— Гримкель, один из епископов его дружины, — ответил епископ Бьярнвард. — А поводов тому было два: люди говорили, что после смерти Олава видели знамение, а кроме того, пролежав год в могиле на берегу реки Нид, труп его будто бы не поддался тлению. Но, если я не ошибаюсь, тогда же шла речь о том, что покойники дольше сохраняются в песчаной почве. Так что довольно уже говорить об этом чуде.

— Волосы его тоже будто бы не горели, — заметил Олав.

— Если это правда, это бесспорное знамение, — сказал епископ. — Но сейчас мы уже не узнаем, правда ли это. Самое главное знамение — то, что, когда Олав пал, на ясном небе померкло солнце.

— Оно действительно померкло, но не во время битвы, — вмешался Транд. — Когда произошла битва при Стикластадире, мне было восемь лет, я жил неподалеку от поля сражения. Помню, как солнце вдруг угасло. Казалось, страшная тень медленно поглотила его. Люди от ужаса теряли рассудок. Только случилось это через несколько недель после битвы [36].

— Наверное, люди все равно связали это с гибелью конунга, — предположил Петр.

— Конечно, — согласился епископ. — Но это все-таки не настоящее знамение. — Он обратился к Эллисив:— Вы беседовали с Астрид, дочерью Олава Шведского, женой конунга Олава. Что она вам рассказывала?

— Она говорила, что Олав был крайне властолюбив и своенравен. К тому же был вспыльчив, жаден, скуп, упрям и безмерно подозрителен.

— Что-то многовато для святого, — сухо заметил Петр.

— Но это мнение только одного человека, — сказал епископ.

— Зато человека, очень близкого конунгу, — напомнил Транд священник.

— Может быть, именно этому человеку и трудно было беспристрастно судить о конунге, — сказал епископ.

— Я слышала и другое свидетельство о конунге, — снова заговорила Эллисив. — Я беседовала с Сигватом сыном Торда, он был первым скальдом и лучшим другом конунга.

— Что же говорил о конунге Сигват скальд?

Эллисив на минуту задумалась.

— Сигват скальд был скромный человек с тихим голосом. Лишь когда он говорил свои висы или рассказывал о прошлом, он весь загорался. Но не веселым победным костром, а мрачным пламенем. Первое, что я услышала от Сигвата, — это его «Откровенные Висы»: скальд открыто и внятно призывал конунга Магнуса заключить мир с врагами его отца.

Сигват говорил свои «Откровенные Висы» нам вместе с Харальдом — наверное, считал, что Харальду тоже не грех их послушать. Ведь в них говорилось о том, каким следует быть конунгу:

Мир и богатым и бедным дай по закону, конунг!Хёвдинг, держи свое слово, будь справедлив и щедр!

И еще я помню из другой его висы:

Дома лежать я оставил меч, сверкающий златом, конунга дар драгоценный.Устал я от битв.Сталь, что волков насыщает, я на святой сменяю посох,пойду по дорогам в Рим паломником мирным.

В «Откровенных Висах» есть такие слова: «Спрячь свой меч в ножны..»

— Но при чем здесь Олав Святой? — удивился Олав.

— А при том, что Сигват свидетельствовал об Олаве, и нам небезразлично, какой он был человек.

Когда я попросила Сигвата рассказать мне о конунге Олаве, он сказал, что у конунга была мятежная душа, но помыслы свои он всегда устремлял к Богу. Было видно, что Сигват любил конунга. Значит, было за что, такой человек, как Сигват, зря любить не станет.

— Говорят, Олав был доброжелателен и великодушен, — сказал Олав. — Только настроение у него часто менялось: то он бывал суров, то — приветлив.

— Он сам признавал, что правил страной, опираясь не на закон, а на жестокость и насилие, — вставил Транд. — Это я знаю точно. Он говорил об этом во время бегства из Норвегии.

— Да, я тоже слыхал об этом, — заметил епископ и снова повернулся к Эллисив:— Вы как будто встречались с конунгом Олавом в Гардарики?

— Я была тогда слишком мала. Помню только, что он был очень мрачный.

— Когда конунг Олав был на Руси? — спросил Петр.

— Почти сорок лет тому назад, — ответила Эллисив.

— Значит, я его помню. Я еще не ушел в монастырь и был боярином в дружине князя Ярослава.

— Кем-кем? — переспросил Олав.

— Дружинником, — перевел на норвежский Петр.

— Ты был боярином, а боярин выше обычного дружинника, — сказала Эллисив. — Я бы назвала тебя лендрманном.

Петр поморщился.

— Все это пустое, — сказал он.

— Каково твое мнение о конунге Олаве? — спросил епископ.

— Не помню, чтобы в нем было хоть немного святости. Он думал только о том, как вернуть себе Норвегию. Когда князь Ярослав предложил ему земли, где он мог бы крестить народ, он отказался.

— Суждения о конунге Олаве так противоречивы, что от них мало проку, — вздохнул епископ. — Говорят, что и сейчас у его раки видят много знамений.

— Если человек захочет, он где угодно увидит знамение, — сказал Транд.

— Как же нам верить в его чудеса, если мы знаем, что исцеление от слепоты было выдумано, а солнце померкло через месяц после битвы при Стикластадире? — спросил Олав.

вернуться

36

Речь идет о солнечном затмении, случившемся 31 августа, а не 29 июля, когда была битва.