Волшебный дом - Герберт Джеймс - Страница 42

Я поежился и натянул одеяло до подбородка; после дневного дождя ночь была прохладной. И теперь в комнате стояла какая-то сырая затхлость, сильнее, чем раньше. Электронные часы на маленьком круглом столике у кровати показывали 22.26, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что уже двадцать шесть минут одиннадцатого. Мы проспали полдня и вечер.

Пока я лежал так, мимо окна порхнула какая-то тень — летучая мышь или сова вылетела на ночную охоту. В неподвижном воздухе глухо послышалось хлопанье крыльев.

В горле я все еще ощущал сухость, и мне захотелось разбудить Мидж, чтобы вместе с ней спуститься в кухню, попить кофе или горячего молока, может быть, съесть бутерброд и еще поговорить. Я чувствовал, что наш дневной разговор можно немного развить и, возможно, внести в ситуацию чуточку логики. Однако тут требовалась крайняя осторожность, поскольку раньше я не знал за Мидж такой доверчивости к чему-либо подобному; и тем не менее я не сомневался, что терпеливое убеждение в конце концов возьмет верх.

Повернувшись на бок, я поцеловал ее выставленное плечо. Мидж пошевелилась и пробормотала что-то невнятное, вероятно относящееся к сновидению, а потом перевернулась на живот и ушла в свой мир. Я пощекотал ей шею сзади, но Мидж в самом деле словно захлопнулась в раковине и больше не шевелилась. Приподнявшись на локте, я посмотрел через комнату в окно — небо за ним сияло синевой. Я со стыдом вспомнил нашу любовь перед сном. Физический акт, который должен был подсластиться примирением любовников, не слишком удался. Да, скажем прямо, не слишком. Наверное, из-за нашей усталости для достижения результата потребовалось значительное усилие, так что после этого я сразу выключился. И теперь я мысленно извинялся перед Мидж больше за свое столь быстрое засыпание, чем за плохое исполнение (мы оба были достаточно мудры и опытны и знали, что такие вещи случаются даже при самых лучших и самых чувственных отношениях).

Я отшвырнул одеяло, слабо надеясь, что это разбудит Мидж, но надежда оказалась напрасной. Накинув халат, я прокрался к двери. В самом деле, с моей стороны было бы нечестно нарушать такой глубокий сон. Приблизившись к двери, я нащупал рукой стену и удивился, что ладонь стала влажной Я провел по штукатурке пальцем, и палец скользнул по мокрому глянцу. Протечка? Нет, не может быть — влага не струилась сверху. Тогда, может быть, стена запотела? Летом? Впрочем, наверное — ведь почти целый день шел дождь. Что же тогда будет зимой? Очевидно, в доме еще требовалось поработать, но пока погода не ухудшится, мы не узнаем, над чем именно.

Я пересек прихожую над лестницей и включил свет, но лестница за поворотом осталась в тени. Честно сказать, у меня не было большого желания спускаться в кухню, и вы знаете почему, но я убедил себя, что уже не маленький и не верю в такие вещи. Я начал спускаться, однако на полпути остановился — черная яма внизу, которой была сама кухня, выглядела крайне неприветливо. «Галлюцинация» с картиной, очевидно, подействовала мне на психику сильнее, чем я думал.

Сжав зубы в лучших традициях героев, я продолжил спуск, рука впереди нащупывала выключатель, который находился сразу за дверью. В уме с необычайной силой маячил образ — ощущение — как невидимые холодные, костлявые пальцы скрючиваются вокруг моего запястья. Образ был так силен, что чуть было не прогнал меня обратно наверх, но я неколебимо (ну, может быть, тут более уместно слово упрямо) поборол этот импульс.

Вспыхнул свет, и я с облегчением увидел, что в кухне никого нет. Я прошлепал мимо стола, направляясь к холодильнику (свет в обеих частях кухни зажигается от одного выключателя), и вытащил пакет молока. В сушилке остался стакан, я налил его до краев и, стоя у раковины, половину выпил, потом наполнил снова Опять порывшись в холодильнике, я нашел кусок ветчины и, намазывая масло на хлеб, вдруг почувствовал, что нахожусь в кухне не один. Я огляделся: в окошке над раковиной виднелось лишь мое бледное отражение. Со своего места мне не был виден стол и стулья рядом с ним. Но мысленно я представил, что там кто-то сидит.

Я медленно повернулся лицом к проему. Мне не хотелось смотреть, нет. Честно сказать, мне хотелось постучать черенком метлы по потолку, чтобы Мидж скорее спустилась — вы понимаете, просто для компании. Естественно, я не мог этого сделать, и, естественно, мне предстояло просунуть голову в дверной проем, если я не собирался вот так ждать доутра. Я осторожно и плавно двинулся к двери, как в фильме Хичкока, выполняя один из тех знаменитых выслеживающих маневров; угол обзора по ту сторону дверного проема по мере моего приближения расширялся, открывая все большее и большее пространство. Вот угол стола, на нем список покупок, вот перечница, край стула...

Мое нарочито медленное движение вызвало у меня самого мурашки, но меня переполняло убеждение, что там кто-то сидит с заплесневелым чаем перед собой, дожидаясь меня и скаля зубы.

И я быстро сделал последние два шага.

Ее не было там. Старая Флора лежала на деревенском кладбище, а не сидела за кухонным столом в Грэмери. Слава Богу!

Я прислонился к косяку двери и отдышался. Флоры не было, но в комнате что-то было. Может быть у меня снова разыгралось воображение, но я чувствовал чье-то присутствие, что-то почти осязаемое в воздухе. Стоял запах старого человека, вы меня понимаете? Какой-то сладковатый и затхлый, какой-то древний. Я где-то читал, что вызов духов некоторыми парапсихологами — это не что иное, как задержавшиеся осадки ауры умерших, и теперь я подумал, что эта теория вполне применима здесь, в коттедже. Психические остатки Флоры Калдиан пронизывали все вокруг, ее жизненная насыщенность пропитала домашнюю обстановку, сами стены. И вот что я чувствовал: она умерла, но часть ее личности осталась заключенной в Грэмери, чтобы, возможно, со временем выветриться совсем.

Я содрогнулся от этой мысли, но она хотя бы отогнала страшные образы призраков и привидений.

Я вернулся к столику у мойки, быстренько закончил намазывать бутерброд, и, прихватив стакан с молоком, направился к лестнице. По пути я не удержался, чтобы не взглянуть на кухонный стол. Мне почудилось, что я могу протянуть руку и пощупать сидящую там Флору, — так силен и реален был образ. Мне стоило усилий выключить свет.

Наверх я взбежал быстрее, чем спускался, и, входя в круглую комнату, оставил в прихожей свет. Несмотря на нервное напряжение, я не включил лампу в комнате, и тому было простое объяснение: чтобы не тревожить спящую Мидж. Я собирался поесть, не заходя в спальню, но не хотелось снова видеть картину при полном освещении — а вдруг эти кричащие краски снова сыграют со мной свою шутку? Свет из прихожей и от луны за окном был достаточно ярок, чтобы прогнать жуть, и достаточно приглушен, чтобы все не виделось слишком ясно. Я присел на диван и запихал в рот бутерброд, мои голые белые колени маячили передо мной, как два голых черепа; стакан с молоком я держал у себя на бедре.

Сидя так, я размышлял об уверениях Майкрофта, будто он может помочь Мидж связаться с ее умершими родителями, и о том, что она клюнула на это, действительно поверила, будто этот прохиндей обладает таинственными способностями и может вызывать души умерших (я еще мог примириться с возможностью жизни после смерти, но не поддавался на бредни о том, что кто-то якобы установил прямую связь с иным миром, — далековато для таких звонков). Но мое сердце болело за Мидж, поскольку она все еще очень горевала по родителям. Мне казалось, что она каким-то образом ищет успокоения для собственной души. Надо смотреть правде в глаза: для большинства из нас трагедия смерти — это конец всему («вот ты видишь меня, и вот — уже нет») и, конечно, трагедия для тех, кто остался скорбеть. Вот у Мидж была семья — и вот больше нет. Конечно, с их смерти прошло некоторое время, но недостаточное, чтобы залечить травму.

Матери Мидж было тогда за пятьдесят, она уже много лет страдала болезнью Паркинсона, и Мидж с отцом бережно ухаживали за ней. Лекарства, к сожалению, оказывали свои побочные эффекты, так что их вряд ли стоило принимать. По словам Мидж, состояние матери ухудшалось уже давно, но все равно она заботилась о муже и дочери и очень переживала, что оказалась такой обузой для обоих, что отравляет им жизнь — мешает жить, особенно молодой дочери, не давая ей полностью развить свой замечательный талант. Но Мидж и ее отец были готовы пожертвовать чем угодно, чтобы по возможности облегчить ее страдания, и неплохо ладили между собой.