Вторжение - Герберт Джеймс - Страница 74

Несколько батареечных радиоприемников, которые попались под руку, были либо абсолютно немы, либо издавали лишь помехи. Что касается еды, то добытчики унесли все консервированные продукты, которые только смогли найти. Правда, в итоге унесли не слишком много – получилось бы уж очень тяжело и громоздко. Но ведь ничего не стоило сходить еще разок и пополнить припасы.

Во время поисков – особенно восхитили механиков бывшие кафе-рестораны – трудно было вообразить, сколько в них хранилось самых разнообразных консервов. Именно там был собран богатый урожай банок с фасолью, супами, куриными грудками в желе, ветчиной, сосисками, языками, горохом, спаржей, морковью, персиками, ломтиками ананасов, сгущенным молоком и кофе. На тот случай, если в дальнейшем не удалось бы отыскать воду, разведчики прихватили большие банки кока-колы и лимонада. Все расхохотались, когда Калвер заявил, что он, мол, рад, что механики не стали тащить в лагерь МНОГО пищи.

Особенно шумное оживление вызвали две бутылки “Джонни Уокера” с черной головкой, которые эффектно предъявил обществу Фэрбенк.

Еду разогрели прямо в банках на маленькой плите, а Кэт, пока готовился обед, обработала и перевязала раны скитальцев. Все были крайне благодарны за аэрозоль от насекомых: воздух буквально кишел ими. Еду разложили поровну в пластиковые миски, и, кажется, никто не пожаловался на то, что мясо слишком уж перемешалось с овощами. Ели так, будто это был их первый обед за многие недели до того и он же будет последним на ближайшую пару недель. Десерт подали в новой посуде, ну а кока-колу пили прямо из банок. А Джексон почти превзошел славу Фэрбенка с его виски, когда, подобно фокуснику, извлекающему прямо из воздуха очаровательных крольчат, вытащил из кармана брюк четыре пачки сигарет.

Выпивка, сигареты и набитые желудки сделали свое дело – всех охватило беззаботное настроение, что, впрочем, было вполне естественным противовесом длительному напряжению накануне. Они с надеждой говорили о будущем, и гораздо больше, чем о минувшей трагедии. Каждый подсознательно стремился вызвать в себе радостные порывы, какие только можно было пробудить в их вдребезги разбитых жизнях.

Дили не участвовал в разговоре, но все же, хотя и с унылым видом, сидел поблизости, пристально глядя на костер.

Сумерки сгустились быстро – быстрее, чем обычно бывало в это время года. Испарения, медленно рассеивавшиеся в течение этого долгого дня, вновь опустились к земле, будто придавленные совершенно невероятным закатом. Встав как один беглецы в изумлении смотрели на запад. Их поднятые лица освещали отблески странного и страшного заката.

Гигантские, медленно плывущие тучи – хаотическая комбинация высоких кучевых и слоисто-дождевых облаков – были окрашены в неистовые красные, оранжевые и желтые тона. Дно их прочерчивали ослепительные золотистые полосы, а их рваные верхушки были чистейшего алого цвета. Тучи перемещались по небу, яркие, могущественные, невероятно прекрасные, и людям, не сводившим с них глаз, казалось, что сама земля вот-вот снова воспламенится, оказавшись столь близко к кипящему неистовству неба. На солнце невозможно было смотреть, хотя его обжигающий блеск смягчали тучи и атмосферная пыль: его энергия была ослепляющей, сияние – подавляло. Солнце, казалось, было оскорблено поведением своей планеты-спутника, дерзнувшей попытаться создать мощь, равную его собственной.

Сверкающие прожилки украшали небо, подобно легким и быстрым мазкам кисти. Это были не тучи, а скопления пыли, втянутые и удерживаемые в вышине теплыми, восходящими воздушными потоками. Некоторые из этих прожилок спускались вертикально вниз, будто сброшенные с небес копья. Не менее ошеломляющим выглядело небо на востоке, хотя там в его пламени было больше малинового оттенка а тучи кое-где светились густым янтарем. Тучи двигались куда-то туда, на восток, как будто их засасывал некий гигантский водоворот, скрытый за горизонтом. Зрелище было и грандиозным и устрашающим.

Пока все в ошеломлении смотрели на небо, его кровавый бурлящий гнев понемногу стих: солнце опустилось почти к линии горизонта, превратив сумерки в менее неистовое видение. Теплое богатство красок смягчило яростную суматоху туч, и бег их вместо стремительного стал скорее грациозным и плавным.

Наконец, солнце совсем скрылось (и закат его тоже был неестественно быстрым), оставив после себя мерцающее сияние. Сияние это снизу подсветило тучи, и они казались наполненными кровью. В наступление пошла темнота. Ее отчетливая дуга, слегка завивающаяся виньеткой, непреклонно, хотя и осторожно, продвигалась вперед, словно боясь обжечься. Вместе с темнотой появился и неясный, будто перепачканный ржавчиной, месяц. Он изредка выглядывал из-за туч, по-видимому, не проявляя особой охоты быть свидетелем зрелища изуродованной земли.

После захода солнца стало прохладно, но не очень. Тем не менее все подвинулись ближе к огню, а Дили сидел, съежившись, и размышлял, не возродилось ли у них чувство первобытного страха. Некоторое время все молчали. Каждого пугало и в то же время как-то будоражило то, свидетелями чего они стали. Мало-помалу разговор возобновился, приготовили и съели еще кое-что из запасов. Разделались и со второй бутылкой виски.

А вечер тем временем превратился в ночь, звезды попрятались за тучами, незаметной стала пыль, скопившаяся слоями в воздухе, едва заметный месяц окрасился из желтовато-коричневых в кроваво-красные тона. Дили подумал, что это напоминает явление с кровью из ран Христовых, когда вдруг текущая с распятия струйка воды превращается в кровь. Наверное, луна отражала обильно пролитую на землю кровь. Дили пошел прочь от костра, он устал от отношения к нему остальных и был возмущен их презрением. Они не понимали – куда им! – то, что он значил для них. Они забыли, как он – и только он! – помогал им в этом Ужаснейшем из всех мыслимых бедствий, как он руководил ими в самые первые дни, организуя, управляя, беря на себя ответственность, черт подери! События минувшего дня, со всеми его открытиями, и облегчение, освобождение от ужасов предыдущей ночи опьянило их больше, чем виски: ведь они обращались с ним так, будто это он сам лично нажал кнопку, обрушив на их головы эту третью и последнюю мировую войну. Это было как раз то самое настроение, о котором предупреждали секретные правительственные циркуляры. В них подобная ситуация была облечена в термин “предельная конфронтация”. Гражданские беспорядки, нападения на авторитетные органы власти. Ниспровержение, анархия, революция. События в недрах убежища на Кингсвей подтвердили эти предвидения. И ведь даже сейчас, когда он привел эту жалкую кучку в безопасное место (а между прочим, исключительно его осведомленность обеспечила им спасительный маршрут!), они обращались с ним без малейшего намека на уважение.

Дили пробрала дрожь, хорошо хоть, что есть одеяло – теплая влажность вечера в конце концов уступила ночному холоду. Он видел, как Калвер и девушка тоже ушли от костра и тоже прихватили с собой одеяло. Только вот от холода ли? А может, как ширму? В общем, было ясно, для чего им хотелось побыть вдвоем. Страх смерти оказался удивительно возбуждающим средством.

Дили под одеялом покачал головой. Калвер мог бы стать полезным союзником, однако он предпочел встать на сторону этого... этого – Дили запрещал этому слову возникнуть даже в своем сознании, однако мысль была уже тут как тут, – этого быдла. Допрос, который летчик устроил ему днем, был, мягко выражаясь, неучтивым. Жесткий, и даже жестокий, этот допрос все же мог бы быть и более соответствующим цели.

– Сколько точно входов в главную правительственную штаб-квартиру под набережной?

– Могут ли хоть какие-нибудь из них все еще оставаться доступными?

– Может ли убежище оказаться затопленным?

– Расскажи об особенностях отдельных туннелей, ведущих туда.

– Когда было построено это убежище?

– Перед какой мировой войной: этой, предыдущей или самой первой?

– Было ли правительство готово к этой войне?