Охотники Смерти или Сказка о настоящей Верности - Морган Джезебел - Страница 26

– Своей и чужой кровью… – голос предательски дрогнул, но я резко одёргиваю себя и заставляю себя успокоиться, – … заклинаю вас служить мне в жизни и смерти.

Стражи алыми тенями растворяются в холодном утреннем тумане, оставаясь на расстоянии вытянутой руки и в то же время – в другой плоскости мира. Вечно рядом, но так далеко.

Невозможно отобрать у Чернокрылой что-то навсегда. Дальше Грани она их не отпустила.

Отвернувшись, я даю знак Киру, что пора уходить. По моим расчётам, Нэссэра скоро должна проснуться, и нужно успеть до её пробуждения. Обескровленные и уже окончательно мёртвые тела остаются лежать на земле. Губы помимо моей воли растягиваются в злорадной ухмылке: когда найдут то, что осталось от каравана, наверняка ведь прочешут местность… и наткнутся на следы страшного ритуала. Я очень люблю когда возникают пугающе-жестокие легенды о нашем Ордене. Это значит, что нас ещё помнят.

– По-моему, ты зря вызвала свою Верную, – тихо произносит Кир. Чувствуется, что он до этого долго и тщательно взвешивал слова, чтобы не обидеть меня. Не обидел. Просто напомнил мне о моём предательстве.

– По-твоему, – резко отрезаю я, осторожно вытирая с лица следы поцелуя стража.

Мы пришли вовремя. Нэссэра как раз проснулась и теперь осматривается, слепо прищурившись спросонья. Заметив нас, она пытается вскочить, но едва приподнявшись, с тихим стоном падает на землю.

– Светлого дня, – вежливо приветствую нашу ученицу и с чисто научным любопытством разглядываю её. Сейчас она выглядит гораздо лучше – моя кровь и сила Ночи заживили многочисленные царапины и восстановили баланс её сил. Только в волосах остались комья земли.

Гладкая матовая кожа, глубокие и слегка раскосые чёрные глаза-омуты следят за нами с настороженностью. Полные чувственные губы, широкие скулы и высокий лоб. Девчонка из горцев? Похоже.

Я присаживаюсь рядом с ней, но всё же на некотором расстоянии, стараясь держать пустые ладони на виду. Я, конечно, не сильно верю в байки о воинском искусстве горцев, но испуганного воина всё равно лучше не провоцировать.

– Кто вы? – странно напряжённо спрашивает девушка. Я ласково улыбаюсь, поощряя её к дальнейшим вопросам, но она молчит, дожидаясь ответа.

– Мы мирные путники, никому не причиняющие вреда… – и именно в этот момент к нам подходит Кир и с невозмутимым лицом перебрасывает мне довольно тяжёленький мешочек с золотом, звякнувший в полёте. Рассеянно ловлю его, заметив, что ещё один Сын Ночи прячет в свою сумку, валяющуюся с другой стороны от потухшего костра. Ловлю задумчивый взгляд горянки и понимающе ухмыляюсь. Мешочек с деньгами ведь не из под земли взялся?.. Досадливо скривившись, уже другим, холодным голосом, говорю, – Мы наёмники, Охотники Смерти, если тебе это о чём-то говорит.

– Говорит, – она серьёзно кивает, – что мне следует убраться от вас подальше.

Удивлённо приподнимаю брови. Вежливый намёк, что она уберётся сразу же, как только почувствует себя лучше? Наи-ивная. Да кто ж её отпустит?

– Я – Дикая, – вежливость, вежливость и ещё раз вежливость, если я не хочу удерживать эту девчонку силой, – Это, – кивок в сторону ковыряющегося в сумке Сына Ночи, – Кир.

– Рида, – нехотя произносит девчонка. С насмешливо-загадочной улыбкой разглядываю её, чуть склонив голову. Слишком разные – эта девушка и её имя. Неужели у них нет ни одной ведьмы, способной при рождении наречь ребёнка так, чтобы имя не изменяло под себя жизнь и характер? – Разве Дикая – это имя?

Любознательная девочка.

– Нет, – отрицательно наклоняю голову, – но все зовут меня так.

– И есть за что? – как-то слишком развязано усмехается Рида, и чувствую в её улыбке некоторую натяжку. Фальшь.

– Было, – уклончиво отвожу взгляд.

Кир протягивает мне кусок вяленого мяса и вопросительно смотрит на нашу ученицу, отдавая ей криво нарезанный хлеб. Усмехаюсь, поняв, что уже вовсю величаю Риду ученицей. Но у неё нет и не будет выбора.

Девушка коротко кивает в благодарность за хлеб и еле сдерживается, чтобы не слопать его за один укус. Кир с тёплой и сентиментальной улыбкой начинает кромсать оставшуюся буханку. Не выдержав, отбираю у него хлеб и короткий кинжал, который мы используем вместо ножа, и ненамного аккуратнее отрезаю ещё пару кусков, с некоторым удовольствием наблюдая, как жадно следит за мной Рида.

– Сколько времени ты не ела? – сочувственно интересуется Кир. Девушка хмурится и уточняет дату, подсчитывая что-то в уме. Искренне надеюсь, что она действительно умеет считать – безграмотность горцев стала такой же притчей во языцах, как и их воинское мастерство.

Нарезанный хлеб девушка выхватывает у меня прежде, чем я успеваю протянуть его ей. Неодобрительно качаю головой, как бы ей плохо не сделалось. Хотя… скорее, это естественный процесс восстановления биомассы тела, утерянной за моменты между смертью и возрождением.

– Вроде, только день, – судорожно сглотнув, чуть виновато отвечает ученица, тут же снова кусками заглатывая хлеб. Переглянувшись, мы синхронно пожимаем плечами, и Кир начинает быстро извлекать из своей бездонной сумки оставшуюся у нас еду. Пусть девчонка ест, ей это необходимо, мы вполне способны голодать несколько суток. Да и всё равно в город собрались.

Когда основной голод Рида наконец утоляет, я приступаю к допросу, маскируемому под задушевную беседу.

– Может, расскажешь, что с тобой случилось? – сочувственно стучу по спине поперхнувшуюся девушку. Откашлявшись, она со вздохом откладывает надкусанный хлеб с положенным на него мясом и зябко передёрнув плечами отвечает:

– Мой аул был уничтожен. Равнинники напали ночью и подожгли дома. Убивали всех до единого, воинов расстреливали издали. Я запомнила стрелы: серебристое древко, синяя сталь и золотое оперение. Женщин и детей изрубили на части, не пощадили никого, – она замолкает, невидяще глядя прямо перед собой, а затем внезапно добавляет: – Даже наша кровная месть милосердней.

Она не выглядит насмерть перепуганной или сломленной горем. Великолепное самообладание? Не думаю. В горах поработали славные паладины Святой Церкви, а их беспощадность к «нечестивым язычникам» я знаю не по наслышке. Психически неподготовленному человеку будут ещё несколько десятидневий сниться кошмары. Ведь даже мне снились. В случае же с Ридой, я думаю, вполне вероятно то, что после её смерти некоторые чувства из жизни-до-возрождения притупились.

– А что случилось с тобой? Когда ты пришла, ты выглядела… не блестяще, – осторожно перевожу разговор на интересующую меня тему. Ученица уныло вздыхает и поясняет:

– Отец смог дать мне шанс вырваться из оцепленного аула. Я спустилась на равнину и попыталась убежать подальше. Сначала мне это удавалось, но потом… видимо, был среди них кто-то, заинтересованный в нашем поголовном уничтожении. Разделавшись с оставшимися, они бросились преследовать меня. Догнали.

– И убили, – подсказывает Кир во время затянувшегося молчания.

– И убили, – покорно соглашается девушка и снова надолго замолкает. Я многообещающе улыбаюсь Киру, он виновато пожимает плечами, взглядом обещая больше не вмешиваться в наш разговор.

Коснувшись спутанных волос, девушка продолжает свою размеренно-неторопливую речь.

– Мой Род считается в горах почти священным – мы имеем шанс на возрождение, если погибли не своей смертью, поэтому на наш аул никогда не нападали другие горцы[19]. Но равнинники нашли способ не дать нам воскреснуть – они сожгли все тела, справедливо рассудив, что мы не фениксы. Не знаю, почему меня не сожгли так же как и всех. Может, – она равнодушно пожимает плечами, – у них не было дров под рукой и они понадеялись, что если закопают меня поглубже, я не смогу выбраться. Смогла.

Она с трудом подавляет в себе детское желание расплакаться. Я мысленно улыбаюсь. Версии сошлись, и мне уже не надо выпытывать, какой это кошмар – самостоятельно пытаться выбраться из-под земли. Наверное, не намного страшней, чем выдирать с Той Стороны свою жизнь.