Вставай, Россия! Десант из будущего - Орлов Борис Львович - Страница 45

45

Император внимательно выслушивает все высказывания, но молчит, что-то прикидывая в уме. Затем подзывает Максима и интересуется: почем его пулеметы. Услышав цену в 347 фунтов 4 шиллинга и 4 пенса,[75] государь озадаченно крякает и велит своему ординарцу пригласить «купца первой гильдии Рукавишникова».

— Ну, нижегородец, а ты за свои пулеметы, — он старательно вставляет в свою речь новое, явно понравившееся ему слово, — ты за свои пулеметы что просишь?

— Ваше императорское величество. Чтобы не работать себе в убыток, — я, из-за спины императора делаю Димке «страшные глаза», — торговый дом братьев Рукавишниковых готов сдавать «Единороги» казне по тысяче семьсот… — мой взгляд начинает напоминать Хиросиму, — даже по тысяче шесть… — Хиросима и Нагасаки одновременно! — по полторы тысячи рублей за штуку.

Выпалив это, Димыч замолкает. Украдкой я показываю ему кулак: нашел, на ком наживаться! Я ведь прекрасно помню, что себестоимость оружия чуть меньше тысячи рублей. Димыч делает вид, что совершенно не понимает: о чем это я. Ладно, наедине я ему грамотно растолкую: о чем я и почему я!..

— А какое количество ты можешь выпускать?

— Сейчас не более 20 штук в месяц, — честно признается Димка, — но в дальнейшем могу полтораста.

— И, кстати, батюшка, лучше уж свою промышленность развивать, чем вкладывать деньги в промышленность потенциального противника! — вмешиваюсь я.

Рара недовольно зыркает на меня и жестом отпускает Максима и Рукавишникова. Те отходят в сторону и, видимо, сразу возвращаются к прерванной беседе. Смотри-ка, уже спелись, изобретатели хреновы…

— Колька, хватит уже мне в лицо пользой для Отечества тыкать! — говорит самодержец. — Можно подумать, что о России только ты один и думаешь!

Я тихо бормочу извинения, но император меня уже не слушает. Он поворачивается к Алексею.

— Лешка, это то самое оружие, про которое ты мне зимой говорил?

— Да, государь и купец тот самый! — кивает генерал-адмирал.

— Про купца этого вы мне с Колькой уже все уши прожужжали, — улыбается император, но тут же серьезно спрашивает: — ты вроде говорил, что у него там, кроме «Единорога» и бердыши какие-то были и пищали… где это все?

— Ну так давай позовем Рукавишникова и попросим показать! — усмехается Алексей. — Эй, Дим… тьфу, Александр Михалыч, подойди-ка сюда!

Димка подходит, всем своим видом выражая недовольство. Чего это он? Ах, ну да! Он, видите ли, важным разговором занят, а мы его по пустякам дергаем.

— Александр Михалыч! — обращается к нему адмирал, — ты кроме «Единорога» еще что-нибудь из своего оружия захватил?

— Да, ваше высочество, захватил, — отвечает купчина и мнется, — вот только демонстрировать некоторые образцы при иностранцах…

— Ишь ты! Неужели ты настолько страшное что-то придумал? — с веселыми огоньками в глазах, спрашивает император.

— В том-то и дело, ваше императорское величество, что наоборот! — Димка пытается подобрать слова, — скорее изобретенное мною оружие настолько простое, что я удивлен, почему больше никто до такого не додумался. Вот и хочу, чтобы супостаты, как можно дольше в своем неведении пребывали.

— Хм… хм… ну ты и загнул! — император покусывает усы и объявляет, — мне уже не терпится посмотреть, что ты там еще навыдумывал! Петр Семенович! Распорядитесь, чтобы англичан проводили. Вежливо, но быстро! А ты, купчина, давай — тащи свои игрушки!

Англичан заставляют быстро свернуться и покинуть манеж. Последним уходит Максим, косясь на целый штабель ящиков, который успевают натаскать дружинники Димки. Я подхожу к другу и тихонько спрашиваю:

— Ты это про что там с Максимом шептался?

Димка беззаботно машет рукой, но в его глазах вдруг взблескивает азарт торговца:

— Да, за полторы тыщщи фунтов пулемет ему продал.

— Ты что?!

— А что? — это ехидное выражение физиономии удачливого купца мне знакомо. Еще по Приднестровью. — Пущай попробует скопировать. Вот мы посмеемся… Пусть хоть на винтики его разберут, повторить все одно не смогут. А жаль, — Димка снова широко улыбается. — Повторили бы — можно считать, что у противника пулеметов нет!

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Следующим вечером мы с Димычем, Мореттой и всей свитой отправляемся в Мариинку.[76] Придворные моей нареченной все уши прожужжали, насколько хорош тенор Фигнер,[77] прибывший из Италии. Занятно, вообще-то он русский, да вот, в России не прижился, удрал к римлянам, там женился, прославился и вот теперь явился покорять отечество. Между прочим, по петровскому билету[78] за выход берет. Нужно взглянуть на это диво…

Дают «Евгения Онегина», Фигнер — Ленский. Ну-с, поглядим…

— Любовь моя, вот кстати: если тебе понравятся голоса — прикажем явиться к тебе, и ты сможешь записать их на свой музыкальный центр.

Моретта суховато кивает. Она не слишком довольна моим вчерашним поведением. Дело в том, что Император соизволил милостиво повелеть назначить государственные технические испытания всего представленного Димкой в манеже оружия. Станкачей, ручников, магазинок, револьверов, пистолетов-пулеметов. На предмет поставить их на вооружение. К тому же было принято решение заказать у Димки десяток пулеметов для проверки их в боевых условиях на Дальнем Востоке. Цесаревич с Рукавишниковым постановили это обмыть и обмыли… несколько перестаравшись… Купчина-миллионщик снял целый ресторан, и мы прогуляли до рассвета. Шампанское и водка лились рекой. Димка пригласил цыган и заставлял их по десять раз кряду петь тут же разученного «Мохнатого шмеля». Потом мы хором, притоптывая в такт ногами, исполняли песню советских артиллеристов. Причем никого из присутствующих не смущало то, что артиллеристам отдает приказ какой-то Сталин. А проснувшись сегодня сильно после полудня, мы чересчур качественно (и количественно) похмелились, из-за чего сейчас пребывали в состоянии близком к вчерашнему. По крайней мере, я уже раза два обнаруживал, что в голос пою «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну…», а Димыч мне радостно подтягивает, иногда, правда, сбиваясь на «пионерский» вариант: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю сметану! Отдай мне порцию свою…» Кроме того, Рукавишников уже дважды пытался ущипнуть кого-нибудь из фрейлин Моретты, а от признания в любви старшей статс-даме, госпоже Энгельман, его спасло только мое вмешательство. Впрочем, Моретта дуется не сильно: в это замечательное время пьянство не считается таким уж серьезным недостатком. И буквально пять минут тому назад она весело хохотала над моими дурацкими шутками…

Мы рассаживаемся в ложе, и тут же гаснет свет. Люблю я увертюру к «Онегину». Моретта прислушивается к музыке, а сзади нас возбужденно перешептываются господа офицеры и «солнце русской промышленности». Причем иногда шепот становится таким громким, что я не выдерживаю и, повернувшись, внушительно демонстрирую своим друзьям-приятелям кулак. Но вот раздвигается занавес…

Летний вечер, сад в усадьбе Лариных. Татьяна и Ольга поют романс. Ну, что ж: голоса приятные… Появляются крестьяне. Их песни занимают Моретту, которая тут же начинает уточнять: народные это песни или, все же детище таланта Чайковского? Я, как могу, выкручиваюсь. Старательно вслушиваюсь, пытаюсь что-то объяснить, но тут у меня за спиной гремит оглушительный раскат хохота. Эт-то еще что такое?!

А вот что. На сцене — приезд жениха Ольги — Ленского, в сопровождении Онегина. Да пес с ним, с Онегиным, но Ленский-то, Ленский! Мама моя, императрица, Ленский — в усах и эспаньолке! Интересно узнать: какой придурок так загримировал Фигнера?

— Александр Петрович, — обращаюсь я к Гревсу, который в нашей компании наименее пьян, — будьте так любезны, узнайте: какой дурак назначил Ленскому такой грим? И велите там, чтоб ко второму действию его перегримировали…

вернуться

75

Именно такую стоимость (3226 рублей по тогдашнему курсу) первоначально установила на свои пулеметы фирма «Максим-Норденфельд»

вернуться

76

Императорский театр оперы и балета. Назван Мариинским по имени супруги Александра II императрицы Марии Александровны. Ныне — Государственный Академический Мариинский театр

вернуться

77

Фигнер Николай Николаевич (1857–1918), певец (лирико-драматический тенор). В 1887–1907 солист Императорских театров.

вернуться

78

Пятьсот рублей, названы так из-за изображения на купюре Петра I