Сердце ангела - Хортсберг Вильям - Страница 18

Глава одиннадцатая

Я проехал надземкой до Пятьдесят седьмой улицы и по лестнице спустился к углу Карнеги-холла. Около входа в Студию ко мне подошел какой-то бродяга и выпросил десятипенсовик. Кварталом ниже, на противоположной стороне Седьмой авеню, перед Шератон-парком, выстроилась цепочка пикетчиков.

Вестибюль Карнеги-холла был небольшим и строгим — без каких-либо украшений. Справа находилось два лифта. Рядом — ящик пневмопочты с уходящим в потолок стеклянным желобом, а чуть в стороне — задний вход в “Таверну Карнеги”, на углу Пятьдесят шестой улицы, и настенный указатель. “Круземарк М., Консультации по Астрологии” я нашел в списке на одиннадцатом этаже.

Стрелка латунного индикатора над левым лифтом опускалась по дуге в полукруге этажных номеров, напоминая стрелку часов, ползущих в обратную сторону. Перед тем как замереть в горизонтальном положении, стрелка остановилась на цифрах “семь” и “три”. Дверь открылась, и первым показался огромный дог, тащивший за собой грузную женщину в шубе. За ними — бородач, с виолончелью в футляре. Я вошел и назвал старику-лифтеру номер этажа. В своей плохо подогнанной униформе лифтер был похож на отставного служаку балканской армии. Он глянул на мои ботинки, но промолчал. Затем закрыл металлические воротца, и мы начали подниматься.

До одиннадцатого этажа мы добрались без остановок. Коридор наверху оказался широким и таким же унылым, как и вестибюль. Вдоль стены через равные промежутки висели свернутые брезентовые пожарные шланги. Издалека доносились рулады сопрано — кто-то разминался гаммами.

Вот и жилище М. Круземарк. Ее имя было написано на дверях золотыми буквами, а под ним красовался странный символ — что-то вроде буквы “т” с хвостиком в виде стрелы, указующей вверх. Я позвонил. Подождал. За дверью послышался стук высоких каблуков, щелкнул замок, и дверь приоткрылась — насколько позволяла цепочка.

Из полумрака на меня изучающе уставились зеленые глаза. Затем послышалось вопросительное: “Кто там?”.

— Гарри Энджел, я звонил вам насчет приема.

— Да-да, конечно. Одну минуту. — Дверь прикрыли, послышалось звяканье цепочки, и спустя мгновение я вновь увидел зеленые кошачьи глаза, горевшие на бледном угловатом лице, в темных впадинах под тяжелыми бровями.

— Входите. — Женщина отступила в сторону. С ног до головы она была одета в черное — богемный наряд на уик-энде в кофейне Виллиджа: черная шерстяная юбка и черный свитер, черные чулки… И черные густые волосы, собранные в пучок и заколотые двумя эбонитовыми палочками, похожими на китайские палочки для еды. Уолтер Ригли говорил, что ей лет тридцать шесть — тридцать семь, но без косметики Маргарет Круземарк выглядела намного старше. Она была до невозможности худа — изможденный вид, едва заметная грудь под тяжелыми складками свитера… Единственным украшением служил золотой медальон, висящий на простой цепочке. Он изображал перевернутую пятиконечную звезду.

Мы оба молчали. Я пристально рассматривал ее медальон. “Пойди, поймай падучую звезду…” — эхом звучали у меня в голове начальные слова поэмы Донна[7] , и я вдруг увидел руки доктора Альберта Фаулера, и золотое кольцо на его барабанящем по столу пальце — кольцо с пятиконечной звездой, — однако его уже не было на пальце, когда я нашел тело доктора в спальне. Вот она, пропавшая деталь головоломки.

Это открытие ошеломило меня, как будто клизма с ледяной водой. Вдоль позвоночника пробежал холодок и дыбом поднял волоски на затылке. Что случилось с кольцом доктора? Наверное, оно лежало у него в кармане; одежду я не обыскал. Но почему он снял его перед тем, как выбить себе мозги? А если это был не он, то кто?

Я почувствовал, как в меня впились лисьи глаза женщины.

— Кажется, вы мисс Круземарк, — сказал я, нарушая молчание.

— Да, — ответила она без улыбки.

— Я увидел ваше имя на двери, но не понял, что там за знак.

— Это мой знак, — объяснила она, закрывая за мной дверь. — Я скорпион. — Несколько секунд она смотрела на меня так, словно мои глаза были замочными скважинами, — а вы?

— Я?

— Кто вы по Зодиаку?

— Честно говоря, не знаю, — пробормотал я. — Астрология — не мой конек.

— Когда вы родились?

— Второго июня, тысяча девятьсот двадцатого года. — Я назвал дату рождения Джонни Фаворита — просто так, на пробу, и на мгновенье мне показалось, что в ее холодных глазах мелькнула какая-то искорка.

— Близнецы, — сказала она. — Любопытно. Когда-то я знала парня, родившегося в тот же самый день.

— Неужели? И кто он?

— Неважно. Это было давным-давно. Пожалуйста, входите и присаживайтесь. Невежливо с моей стороны держать вас в прихожей.

Я последовал за ней из полутемного холла в просторную жилую студию с высоким потолком. Мебелью служила убогая коллекция предметов, относящихся к ранним трофеям Армии Спасения, оживленная пестрыми шотландскими покрывалами и многочисленными вышитыми подушечками.

Несколько прекрасных туркестанских ковриков необычных форм и расцветок на полу лишь усиливали ощущение, будто я нахожусь в лавке старьевщика. До самого потолка громоздились всевозможные фикусы и пальмы. Из подвесных кашпо свешивались зеленые стебли комнатных цветов. В закрытых стеклянных террариумах исходили паром миниатюрные тропические леса.

— Прекрасная комната, — заметил я, отдавая ей пальто, которое она положила на спинку кушетки.

— В самом деле, прекрасная. Я очень счастлива здесь. — Вдруг ее перебил резкий свисток из кухни. — Не хотите чаю? Я как раз поставила чайник перед вашим приходом.

— Если вас это не затруднит.

— Ничуть. Вода уже кипит. Какой вы предпочитаете: “Дарджелинг”, жасминовый или “улонг”?

— На ваш вкус. Я мало разбираюсь в этом.

Она одарила меня вялой улыбкой и торопливо удалилась, чтобы заняться свистящим чайником. Я осмотрелся внимательней.

Везде, где только находилось место, теснились экзотические безделушки. Вещицы наподобие храмовых флейт, молитвенных мельниц, индейских фетишей и сделанных из папье-маше воплощений Вишну, вылезающих из пастей рыб и черепах. На книжной полке поблескивал ацтекский обсидиановый кинжал. Я заглянул в раскиданные как попало томики и обнаружил несколько книг по китайской и тибетской магии.

7

Донн, Джон (1572—1631) — выдающийся английский поэт, считается главой школы поэтов-метафизиков.