Сердце ангела - Хортсберг Вильям - Страница 42

Глава двадцать пятая

Я опередил лифт на добрых пятнадцать секунд и ожидал на площадке, чуть приоткрыв пожарную дверь. Эпифани прошла мимо меня на улицу. Я двинулся следом, свернул за угол и спустился в метро.

Она села на поезд местной линии. Я вскочил в следующий вагон и, едва поезд тронулся, открыл вагонную дверь, и устроился на подрагивающей металлической платформе над сочленением, откуда удобно было следить за ней через дверное стекло. Девушка сидела очень прямо, сжав колени и устремив взгляд на цепочку реклам, мелькавших за окнами вагона. Она вышла через две остановки, на Коламбус-серкл, и двинулась на восток, вдоль Центрального парка, мимо Мемориала, где морские коньки тянули колесницу, отлитую из спасенных с затонувшего корабля пушек. Пешеходов было мало, поэтому я держался достаточно далеко от девушки, постукивавшей каблучками по десятиугольным асфальтовым плитам, которые окаймляли Парк.

На Седьмой авеню она свернула к центру, вглядываясь в номера домов, торопливо прошла мимо Атлетического клуба и украшенного скульптурами жилого комплекса Алвин-Корт. На углу Пятьдесят седьмой улицы ее остановила пожилая дама с тяжеленной продуктовой сумкой, и мне пришлось нырнуть в магазин нижнего белья, пока Эпифани показывала ей дорогу, помахивая рукой в сторону Парка.

Я едва не потерял ее — она перебежала через улицу с двусторонним движением, не дожидаясь сигнала светофора, — и растерянно стоял у края тротуара, но девушка замедлила шаги, изучая номера домов над магазинами, вдоль Карнеги-холла. Прежде чем загорелась зеленая надпись “ИДИТЕ”, я заметил, как она остановилась в конце квартала и вошла в здание. Знакомый адрес: Седьмая авеню, 881. Там жила Маргарет Круземарк.

Очутившись в вестибюле, я понаблюдал, как латунная стрелка над правым лифтом доходит до цифры “II”, а ее двойник слева опускается. Дверцы лифта открылись, и оттуда вышел целый струнный квартет со своими упрятанными в футляры инструментами. Единственным моим спутником оказался мальчик-посыльный от магазина “Кристед” с картонкой зелени на плече. Он вышел на пятом этаже, и я сказал лифтеру: “Пожалуйста, девятый”.

На этаж Маргарет Круземарк я поднялся пешком по пожарной лестнице, оставляя позади лихорадочный ритм чечеточного класса и далекие переливы сопрано. Коридор был пуст, и можно было беспрепятственно заняться дверью со знаком “скорпиона”…

Положив “дипломат” на потертый коврик, я щелкнул замочками. Сверху, в “аккордеонных” перегородках, торчали пачки липовых формуляров — для придания кейсу официального вида, но под фальшивым дном я хранил свой профессиональный инструмент. Там в отдельных гнездах лежали: “набор грабителя” из особо прочной стали, контактный микрофон с миниатюрным магнитофоном, десятикратный бинокль фирмы “Литц”, фотоаппарат “Минокс” с подставкой для пересъемки документов, пятисотдолларовая коллекция отмычек, никелированные стальные наручники и заряженный “смит-и-вессон”, модель “Сентинел”, 38-го калибра с корпусом из легкого металла.

Я извлек контактный микрофон и подсоединил наушник. Отличная штука. Достаточно было поднести микрофон к двери, и все тайное становилось явным. Если кто-то появлялся, я ронял микрофон в карман рубашки, а наушник сходил за слуховой аппарат.

Но на этот раз никто не появился. Эхо вибрирующего сопрано сливалось с фортепианным арпеджио в пустом коридоре, но это не помешало мне услышать слова Маргарет Круземарк:

— Мы не были близкими подругами, но я очень уважала твою мать.

Эпифани что-то пробормотала в ответ, и предсказательница продолжила:

— Я часто виделась с ней перед тем, как ты родилась. Она владела “силой”.

— Вы долго были обручены с Джонни?

— Два с половиной года… Со сливками или с лимоном, милая?

Очевидно, пришла пора чаепития. Эпифани выбрала чай с лимоном и сказала:

— А все это время моя мать была его любовницей.

— Милое дитя, не думаешь ли ты, что я этого не знала? У нас с Джонни не было друг от друга секретов.

— Поэтому вы с ним и порвали?

— Наш разрыв — не более чем измышления прессы. Нам пришлось сделать вид, будто мы порвали отношения. На то существовали достаточно веские причины. Хотя, по сути, мы никогда не были столь близки друг другу, как в последние месяцы перед его уходом на войну. Конечно, весьма своеобразное положение, я не отрицаю. Полагаю, ты достаточно хорошо воспитана, чтобы не поддаться буржуазным предрассудкам. Правда, у твоей матери их было немало.

— Что может быть буржуазное, чем “менаж а труа”[24] ?

— Причем здесь “менаж а труа”! Не думаешь ли ты, что мы создали здесь некий ужасный уголок секса?

— Не имею ни малейшего понятия о том, что вы “создали”. Мама никогда не говорила мне об этом.

— А к чему ей было говорить? Насколько я знаю, Джонатан мертв и похоронен. Он — единственное, что нас связывало.

— Но он жив.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Тебя никто не расспрашивал о Джонатане? Ответь, дитя, — от этого могут зависеть наши жизни.

— Почему?

— Не спрашивай. Так кто-то интересовался им, да?

— Да.

— Как он выглядел?

— Обыкновенный мужчина, ничего особенного.

— Здоровый такой? Не то чтобы толстый, но… тяжеловатый? Неряшливый… Мятый синий костюм и нечищенные башмаки. Усы черные, а волосы почти серые, короткие, да?

— И добрые голубые глаза, — добавила Эпифани. — Их сразу замечаешь.

— Он не назвался Энджелом? — В голосе Круземарк послышались нетерпеливые нотки.

— Да. Гарри Энджел.

— Чего он хотел?

— Он ищет Джонни Фаворита.

— Зачем?

— Он не сказал мне зачем. Он детектив.

— Полицейский?

— Нет, частный детектив. Что все это значит?

Слабо звякнул фарфор, и Маргарет Круземарк сказала:

— Я не уверена, что знаю. Он побывал здесь. Не сказал, что он — детектив, притворился клиентом. Я знаю, это покажется грубостью, но я прошу тебя уйти. Меня ждет одно дело. Боюсь, это срочно.

— Вы думаете, мы в опасности? — Голос Эпифани дрогнул

на последнем слове.

— Не знаю, что и думать. Если Джонатан вернулся, может случиться все что угодно.

24

Любовь втроем (франц.)