Возвышение Сайласа Лэфема - Хоуэллс Уильям Дин - Страница 56

— Так меня учили думать, — сказал ее муж. — Когда же мы увидим будущую невестку? Мне не терпится, чтобы хоть это было позади.

Миссис Кори ответила не сразу.

— Том считает, что с визитом надо подождать.

— А она рассказала ему, как ужасно ты вела себя в тот первый визит?

— Ну что ты, Бромфилд! Не до такой же степени она вульгарна!

— А до какой?

21

Лэфем пробыл в отъезде две недели. Он вернулся мрачный и весь день после приезда просидел в своем кабинете. Он вошел туда утром и, проходя через общую комнату, не сказал клеркам ни слова; и в первую половину дня не показывался, только иногда свирепо звонил в колокольчик и посылал к Уокеру то за бухгалтерской книгой, то за подшивкой писем. Рассыльный доверительно сообщил Уокеру, что у старика весь стол завален бумагами; а за завтраком, за маленьким угловым столиком, где они устроились, не найдя места у стойки, бухгалтер сказал Кори:

— Ну, сэр, температура, кажется, понижается.

Кори ответил, не поняв шутки:

— Я еще не читал прогноз погоды.

— Да, сэр, — продолжал Уокер, — понижается. Дожди по всему побережью и повышенное давление в районе кабинета. Штормовые сигналы у дверей старика.

Тут Кори понял, что он выражается фигурально и прогноз погоды целиком и полностью относится к Лэфему.

— Вы о чем? — спросил он без особого интереса к аллегориям, поглощенный собственной трагикомедией.

— Только вот о чем: старик, кажется, убирает паруса. И, кажется, не по своей воле. Я уже рассказывал вам, когда мы о нем первый раз говорили, что никто не знает о делах старика и четверти того, что знает он сам; я не выдам никакой тайны, если скажу, что бывший компаньон немало ему задолжал. И даже очень много. А теперь утопающий вцепился в старика и тянет его вниз. А со сбытом краски сейчас затишье, мертвый сезон. И опять же, человек с капиталом в миллион долларов не может без ущерба строить дом за сто тысяч, разве когда с краской настоящий бум. А бума-то и нет. Я не утверждаю, что старик уже не стоит на якоре, думаю, еще стоит; но если он завещает мне свои деньги, лучше бы завещал шесть недель назад. Да, сэр, температура понижается; правда, в делах старика ничего нельзя знать наверное, и это только мои догадки. — Уокер принялся за котлету в сухарном соусе с той же нервной поспешностью, с какой говорил. Кори вначале слушал лишь с обостренным любопытством и сочувствием, но в какой-то момент перед ним вдруг блеснул луч надежды. Он увидел его в возможном разорении Лэфема: выход из лабиринта, казавшийся недавно немыслимым, обозначился ясно: беда позволит ему доказать свое бескорыстие и постоянство. Он подумал о сумме, которой располагал и которую может предложить взаймы или при надобности в дар; с этими смутными надеждами в сердце он слушал, ничего не выражая на лице.

Уокер не успокоился, пока не изложил всю ситуацию, насколько она была ему известна.

— Смотрите, сколько у нас скопилось товару. А сейчас ожидается большое падение спроса. Фабрики повсюду закрываются или работают по полдня, а в Лэфеме работа идет как всегда, полным ходом. Это все его гордость. Гордость хорошего сорта, конечно, но он любит хвастать, что огонь в его печах еще ни разу не гасили; что в Лэфеме никогда еще не снижали плату рабочему, какие бы времена не наступали. Конечно, — добавил Уокер, — я не стал бы говорить это каждому, даже никому бы не сказал, кроме вас, мистер Кори.

— Я понимаю, — согласился Кори.

— Что-то у вас сегодня плохой аппетит, — сказал Уокер, глядя на тарелку Кори.

— У меня с утра болит голова.

— Если вы вроде меня, сэр, то она у вас и за весь день не пройдет. Ничего нет хуже головной боли, разве что зубная, или боль в ухе, или еще где. По части болезней я мастак. Вы заметили, какой старик сегодня желтый? Не нравится мне, когда человек такой комплекции — и вдруг желтый, совсем не нравится.

К концу дня появилась серая физиономия Роджерса, знакомая теперь всем служащим Лэфема.

— Что, полковник Лэфем еще не вернулся? — спросил он своим деревянным голосом у рассыльного.

— Да, он у себя, — сказал мальчик; а когда Роджерс направился к кабинету, встал и прибавил: — Сегодня к нему нельзя. Он велел никого не пускать.

— Вот как? — сказал Роджерс. — Меня он, полагаю, примет, — и двинулся вперед.

— Я сперва спрошу, — сказал мальчик; опередив Роджерса, он заглянул в дверь кабинета. — Пожалуйста, посидите, он вас скоро примет, — и Роджерс, несколько удивленный, повиновался. Сухие тускло-каштановые баки и усы, окаймлявшие губы, делали его похожим на пастора, и это сходство почему-то еще усиливала его пергаментная кожа; лысина, доходившая почти до макушки, была словно театральный грим. Лицо его обычно выражало учтивую и благостную осторожность. Вот, сказали бы вы себе, человек правильных и разумных взглядов, ясной цели и гражданских добродетелей, избегающий долгов и всяческого риска.

— Что вам надо? — спросил Лэфем, повернувшись на своем вращающемся кресле, когда Роджерс вошел в комнату; не вставая, он ногой захлопнул дверь.

Роджерс взял стул, который ему не предлагали, и сел, держа шляпу на коленях и повернув ее тульей к Лэфему.

— Я хочу знать, что вы намерены предпринять, — ответил он довольно хладнокровно.

— Сперва я скажу, что я уже предпринял, — сказал Лэфем. — Я съездил в Дюбюк и выяснил все насчет недвижимости, которую вы мне всучили. Вы знали, что Б.О. и П. взяла в аренду линию П.-Игрек-Икс?

— Я не исключал такой возможности.

— Вы знали это, когда продали недвижимость мне? Знали, что Б.О. и П. хотела ее купить?

— Я полагал, что дорога даст за нее хорошую цену, — сказал Роджерс, не моргнув глазом.

— Вы лжете, — сказал Лэфем спокойно, точно исправляя некую незначительную ошибку; и Роджерс принял это с тем же sang-froid[5]. — Вы знали, что дорога не даст за эти предприятия хорошей цены. Вы знали, что она даст столько, сколько пожелает, и что у меня не было иного выхода, как только купить их у вас. Вы мошенник, Милтон К.Роджерс, вы украли деньги, которые я вам ссудил. — Роджерс почтительно слушал, словно обдумывая сказанное. — Вы знали, что я, вернее моя жена, сожалели о том, старом деле; и что я хотел искупить свою вину, коль скоро вы сочли себя обиженным. А вы воспользовались этим. Во-первых, вы получили от меня деньги под залог бумаг, которые не стоили и тридцати пяти центов за доллар; во-вторых, вы стали втягивать меня то в одно, то в другое дело и всякий раз высасывали из меня деньги. А у меня в обеспечение этого осталась только недвижимость на линии железной дороги, которая может в любой момент прижать меня и выжать досуха. И вы хотите знать, что я намерен предпринять? Я прижму вас. Продам этот ваш залог, — он дотронулся до связки бумаг из тех, которыми было завалено его бюро, — а предприятия пущу за сколько придется. Я не стану сражаться с Б.О. и П.

Лэфем повернулся на кресле, показав посетителю свою плотную спину; тот оставался невозмутимым.

— Есть лица, — начал он сухо и спокойно, игнорируя слова Лэфема, точно они были адресованы не ему, а кому-то третьему, очевидно их заслужившему, но настолько ему безразличному, что ему пришлось набраться терпения, чтобы эти обвинения выслушать, — есть англичане, которые наводили справки об этих предприятиях.

— Думаю, что вы лжете, Роджерс, — сказал Лэфем, не оборачиваясь.

— Все, чего я прошу, это чтобы вы не действовали поспешно.

— Вы, видно, надеетесь, что я это не всерьез! — крикнул в ярости Лэфем, обернувшись. — Думаете, дурака валяю? — Он позвонил в колокольчик и велел мальчику, который явился на звонок и ждал, пока он быстро писал записку маклерам и вкладывал ее вместе с пачкой ценных бумаг в большой конверт: — Уильям, отнесешь это сейчас же к «Гэллопу и Пэддоку» на Стейт-стрит. А теперь уходите, — сказал он Роджерсу и снова повернулся к бюро.

Роджерс встал и стоял, держа шляпу в руке. Поза и лицо его выражали не просто спокойствие, они были бесстрастны. У него был вид человека, готового возобновить деловой разговор, как только позволит капризный нрав собеседника.

5

хладнокровием (фр.)